Цитаты из книги Slepenā vēsture

...Он обладал удивительным талантом обращать чувство неполноценности в ощущение тотального превосходства.

– Или, хочешь, посижу с тобой? Ну, то есть, если не помешаю, конечно.
– Не уходи. Мне страшно. Побудь со мной.

Нередко я заходил в бакалейный магазинчик в Северном Хэмпдене (лет 30 тому назад его бывшие владельцы, мать и сын, по слухам, послужили прототипами одного знаменитого рассказа ужасов, который впоследствии включали чуть ли не во все антологии этого жанра), покупал бутылку вина, спускался к реке и там неспешно опустошал её. Потом я до вечера бродил восхитительным золотом мареве — что было, конечно же, непозволительной тратой времени.

Я их отшил, применив метод, которому научился у Генри: ноль реакции, безжалостный взгляд — и любопытствующий отступает, что-то неловко бормоча.

От него исходил слабый аммиачный аромат пота и виски, но пьяным он вовсе не казался. Лекарства погрузили его в стеклянную толщу спокойствия. Струйки дыма поднимались от сигареты без фильтра, огонек которой находился в опасной близости от пальцев.

Личность Банни, издалека казавшаяся цельной и незыблемой, при ближайшем рассмотрении оказывалась эфемерной, как голограмма, — фантомом, игрой света и тени. Однако стоила отступить на шаг, и иллюзия вновь вступала в свои права: вот он перед вами, кровь с молоком, щурится сквозь очки, отбрасывая со лба потную прядь.

Постеры, засохли цветы в пивной кружке, зеленоватая подсветка магнитофона. Все это очень напоминало мою провинциальную юность, но казалось невероятно далеким и невинным, как нечаянно всплывший эпизод выпускного бала.

Она оставалась милой, изящной девушкой, любившей поваляться в постели с коробкой шоколадных конфет, девушкой, чьи белые шарфики беспечно развивались на ветру, а волосы пахли гиацинтами, девушкой, обаянию и проницательности которой позавидовала бы любая другая. Трепет шелка в лесу черных костюмов, она была загадочной и восхитительно женственной, и все же глубоко ошибся бы тот, кто принял бы ее за слабое, хрупкое создание.

Так ухаживают трагические персонажи фильмов - опаленный войной ветеран или безутешный вдовец, проникшийся к юной незнакомке, но постоянно возвращающийся мыслями к прошлому, весь ужас которого она, в невинности своей, не способна постичь.

"Прекрасное, если только оно не сочетается с чем-то более значительным, всего лишь яркая погремушка".

I love about Greek, that language innocent of all quirks and cranks; a language obsessed with action, and with the joy of seeing action multiply from action, action marching relentlessly ahead and with yet more actions filing in from either side to fall into neat step at the rear, in a long straight rank of cause and effect toward what will be inevitable, the only possible end

The more cultivated a person is, the more intelligent, the more repressed, then the more he needs some method of channeling the primitive impulses he's worked so hard to subdue.

Расхожее верование древних гласило, что в преисподней все исключительно дёшево.

«Так страшно познавать, подобно ребенку, что мы отделены от всего мира, что никому и ничему не болит, когда вы обжигаете язык или царапаете коленку, что вся боль и терзания только ваши.  Что страшнее, с возрастом мы обнаруживаем, что никому, даже самому любимому человеку, не дано нас понять в полной мере.  Наше одиночество оскверняет нас, и именно поэтому мы так переживаем, чтобы избавиться от нас»

«В кабинете доктора Роланда я появлялся каждое утро, словно по часам.  И он, мнимый психолог, не распознал ни одного из «десяти симптомов нервного срыва» или что там он должен уметь распознавать, получив соответствующее образование и квалификацию преподавателя»

«Красота – это ужас.  Нас пронизывает дрожь от всего, что мы считаем прекрасным»

Beauty is terror. Whatever we call beautiful, we quiver before it. And what could be more terrifying and beautiful, to souls like the Greeks or our own, than to lose control completely? To throw off the chains of being for an instant, to shatter the accident of our mortal selves?

His students – if they were any mark of his tutelage – were imposing enough, and different as they all were they shared a certain coolness, a cruel, mannered charm which was not modern in the least but had a strange cold breath of the ancient world: they were magnificent creatures, such eyes, such hands, such looks – sic oculos, sic ilk manus, sic oraferebat.

For a moment, as his arm touched mine, he was a creature of flesh and blood, but the next he was a hallucination again, a figment of the imagination stalking down the hallway as heedless of me as ghosts, in their shadowy rounds, are said to be heedless of the living.