Цитаты из книги Картахена

Эту карту подарил ему отец, когда Пеникелле было лет десять, наверное. Повесив карту, отец гордо указал на маленький островок в архипелаге, над которым стояла надпись: земля Меркуцио. Это твоя земля, сказал он, а раз у тебя есть своя земля, ты должен расти благородным человеком, как и положено землевладельцу. После смерти отца Пеникелла продал дом и поселился на лодке, мебель он оставил покупателю и забрал только посуду, постель и карту мира. Снимая карту со стены, он посмотрел потертую бумагу на свет и заметил, что островок – это точка, нанесенная перышком, а название аккуратно подписано чернилами. Вот тебе и земля Меркуцио, сказал брат, закончив историю. Но каков был его отец! Хотел бы я иметь такого отца.

Когда я была маленькой, я думала, что время похоже на шар. То есть все, что мы считаем прошлым, происходит теперь, одновременно с нашей жизнью, только на другой стороне шара. И если найти правильный туннель, то можно спуститься в прежние времена и посмотреть на прежних людей. Такими туннелями я считала оливковые деревья, ведь они живут по две тысячи лет. Приятно думать, что ты трогаешь ствол, который мог потрогать один из аргонавтов, высадившихся в Салерно. Жаль, что в школе меня в этом разубедили.

Вообще, надо заметить, что мое отношение к смерти (или лучше сказать: мои отношения со смертью?) сильно изменилось с тех пор, как не стало Бри. Уходя, он оставил эту дверь незахлопнутой. Теперь я вижу смерть по-другому: так видишь пятна на луне или солнечное затмение через копченое стекло. Нет, вернее будет сказать: я вижу жизнь по-другому. Как если бы я оказалась на дне океана, но все же могла бы дышать. Каждое утро, просыпаясь, я чувствую зябкую беспросветную толщу воды над своей головой, густую пустоту, в которой не живут даже морские чудовища с плоскими телами и глазами на лбу.

Однажды мать сказала, что пианино меня прокормит в любых обстоятельствах, и всю дорогу до школы я представлял себе эти обстоятельства. Например, как началась война, город разбомбили, соломенные чучелки лежат вповалку, фабрики захлебываются тревожным воем, а я сижу посреди ресторанного зала и исполняю «Этюд номер девять». Ветер по немного разносит солому, холодное вино алеет в уцелевших графинах, собаки бегут вдоль улиц с кровавыми ошметками в зубах, а я играю легкое стаккато и мету клавиши челкой. Потом я встаю, направляюсь на ресторанную кухню и жарю себе яичницу.

Раньше человек, преступивший закон, становился как будто бы невидимым, зазорным, тем, на что стыдно поднять глаза. Взять хоть древнейшие племена: преступника просто переставали замечать, он становился прозрачным, то есть другим. А теперь, я думаю, все перевернулось с ног на голову. Став убийцей, ты выпрыгиваешь из толпы, будто пятитонный скат-манта из воды. Ты становишься другим, но ты жив - софиты высвечивают тебя в партере, будто подставного клоуна, люди поворачивают к тебе головы, шуршат фольгой и обсуждают твои обстоятельства.

Тревожная улыбка синьоры Понте напомнила ему лицо девочки, лежавшей в ноттингемской больнице, где он подрабатывал одно время по выходным. Они познакомились, когда врач отобрал у девочки ее подружку - вязаную шапку, с которой она разговаривала, и Маркусу пришлось ее утешать. Он часто слышал, как они беседуют у открытого окна - английская девочка и ее зеленая шапка с помпоном. Шапка бывала на удивление остроумна, и девочка часто улыбалась. Вот так же, осторожно, незаконченно, как будто натыкалась углами рта на что-то твердое.

Ее рот был сухим и душистым. Горечь солода и свежесть можжевельника помутили мой разум, электричество ударило в меня, словно молния в церковный шпиль. Песок на диком пляже оказался таким мелким, что проникал повсюду, будто перламутровая мука - позже я обнаружил его там, где его быть никак не могло, и долго отплевывался. Женщина смеялась, раскинув перламутровые ноги на границе воды и суши, песок хрустел у меня на зубах, а тело было тугим, как резиновая перчатка, в которую налили морской воды. Тело Паолы разрослось будто дождевой лес, и заняло весь небосвод, а потом и всю поднебесную. Его было так много, что я не мог с ними совладать, жадничал и злился. Оно слилось с той до оскомины живописной Италией, сквозь которую она протащила меня за девять ненастных дней: понемногу я осознавал кривизну ее арок, гладкость колонн, влажные имплювии и помпейские жернова.

К вечеру они оказались в Церцано, где палатку удалось поставить в сосновом лесу, так что волосы Паолы долго еще пахли смолой и хвоей. Перед тем, как двинуться дальше, он вымыл своей женщине голову, поливая из фляжки, а потом заплел ей дюжину мокрых косичек. Они стояли на дороге, ожидая того, кто подбросит их до города, и первый же водитель остановился, посадил их в кабину грузовика и всю дорогу рассказывал, как священник в его деревне давеча останавливал оползень. Снесло виноградники, поползла и сама гора, сказал он, а вместе с ней скотина, змеи, скорпионы, так что спать мы ложились в ботинках, только заслышим шум, выбегаем из дома. В церкви выставили образа наружу, а люди надевали терновник на голову и молились: "Сжалься и смилуйся, Иисусе Назарейский!" И вот, недели не прошло, как земля перестала двигаться. Правда, у моего соседа дом так и остался висеть над пропастью.