Цитаты из книги Алеф

Хладик предпочитал стихи, так как они не дают зрителю забыть о вымысле, без которого нет искусства

время, разоряющее дворцы, обогащает стихи.

Ми легко приймаємо дійсність - можливо, тому, що знаємо: нічого дійсного не існує.

з оповідання "Невмирущий"

Храм божества Огня огнем в руины превращался.

...как философ, я полагаю, что с помощью письма ничто не может быть передано.

Слава поэта в итоге зависит от горячности или апатии поколений безымянных людей, которые подвергают ее испытанию в тиши библиотек.

Классической является та книга, которую некий народ или группа народов на протяжении долгого времени решают читать так, как если бы на ее страницах все было продуманно, неизбежно, глубоко, как космос, и допускало бесчисленные толкования.

Мой мудрый друг очень мудро меня предавал.

Тут я понял, что его трусость неизлечима.

Кто видел всю вселенную, кто постиг пламенные помыслы вселенной, не станет думать о человеке, о жалких его радостях и горестях, даже если он и есть тот самый человек.

О радость познания, ты превыше радости воображения и чувств!

Когда близится конец, от воспоминания не остаётся образа,остаются только слова.

Нет удовольствия более полновластного, чем мыслить ю, и именно ему мы отдались целиком.

Любая философская доктрина вначале являет правдоподобный образ вселенной; проходят годы, и она обращается в главу - если не в один параграф или в одно имя - история философии.

В этом экуменическом равнодушии Рунеберг усмотрел почти чудесное подтверждение своей идеи. Бог повелел быть равнодушию; Бог не желал, чтобы на земле стала известна Его ужасающая тайна.

В произведении Нолана пассажи, подражающие Шекспиру, оказались менее драматичны; Райен подозревает, что автор вставил их, дабы в будущем кто-ни- будь угадал правду. Райен понимает, что и он также является частью замысла Нолана… После долгих раздумий он решает о своем открытии умолчать. Он издает книгу, прославляющую героя: возможно, и это было предусмотрено.

Он решил ограничить каждое из своих путешествий в прошлое какими-нибудь семью — десятью тысячами воспоминаний, которые он будет обозначать числами. Два соображения остановили его: сознание, что задача эта бесконечна, и сознание, что она бесполезна. Он подумал, что к своему смертному часу едва ли успеет классифицировать все воспоминания детства.