Цитаты из книги Сороки-убийцы

Ты читаешь и читаешь, страницы шуршат под пальцами, и ты вдруг понимаешь, что по правую руку их уже меньше, чем по левую

В этом могущество писателя — он все способен подчинить своей цели.

Писательство — занятие настолько уединенное, что я очень люблю литературные фестивали, где можно поговорить с людьми, читавшими мои книги.

Мне не по душе совпадения в романах, особенно в детективных, обязанных строиться на логике и расчете. Сыщик должен обладать способностью приходить к умозаключениям без помощи со стороны провидения.

Разумеется, первое правило остросюжетного детектива гласит: отбрасывай самого очевидного подозреваемого.

Он использовал язык как место, где мы могли спрятаться.

Из-за условий, в которых нам приходилось расти, мы привыкли к скрытности. Мы боялись сказать что-нибудь, любое выраженное мнение могло навлечь беду.

Кажется очевидным, что любой писатель, чей текст имеет сходство с произведением автора более известного, чем он сам, постарается любой ценой затушевать этот факт.

Города анонимны, а небольшие сельские поселения, где все друг друга знают, гораздо проще рождают подозреваемых и, если на то пошло, тех, кто подозревает их.

Стиль был мучительно неоригинальным, напомнив мне другого писателя, но в тот момент я не бралась определить, кого именно. Для меня было очевидно, что Конвею с натугой давалось каждое предложение, каждая нелепая метафора. Самое скверное, что это не был ранний труд, писанина юноши, только обретающего свой голос.

Местечко оказалось и вправду очаровательное, с двором, вымощенным старинной плиткой, множеством каминов и бревенчатыми балками. Меня порадовали книги на полках и настольные игры на общей стойке. Они придавали гостинице домашний уют.

Я никогда не строю догадок и жду не дождусь, когда сыщик соберет всех подозреваемых в одной комнате и, словно фокусник, извлекающий из воздуха шелковые платочки, разложит все по полочкам.

Приличной выпивки в доме не осталось, поэтому я откупорила бутылку ракии, привезенную Андреасом из последней поездки на Крит, налила в стакан и отхлебнула. Вкус был как у любого иностранного спиртного, покинувшего пределы аэропорта Хитроу. Не то.

Инспектора пугала перспектива снова вчитываться в страницы, полные злобы и неприязни: неужели она ни о ком не могла сказать доброе слово? С другой же — понимал, что это слишком ценный источник, чтобы им пренебречь.

Убийство меняло все. Оно нарушало размеренный ритм жизни. Настраивало соседа против соседа. В один миг люди переставали доверять друг другу, и двери, остававшиеся обычно открытыми на ночь, запирались на замок. Убийство было актом вандализма, как бросок кирпичом в витражное стекло. И в какой-то мере работой Чабба было собирать осколки воедино.

Человек — сложное существо, способное на исключительное добро и великое зло, но действующее полностью по своему выбору.

Но в стремительности перемен, в этом внезапном нашествии механизмов всех типов и размеров было нечто приводящее его в смятение.

Но если жизнь чему и научила его, так это тщетности составления планов. У жизни есть своя программа действий.

Проблема деменции в том, что она не только пробивает в памяти огромные бреши, но и перепутывает воспоминания между собой.