Цитаты из книги Slaughterhouse 5

Он стал мне рассказывать про концлагеря и про то, как фашисты делали мыло и свечи из жира убитых евреев и всякое другое. Я мог только повторять одно и то же: - Знаю. Знаю. Знаю.

Тот, кто умирает, должен умирать.

Мы там, где мы и должны сейчас быть.

К тому, чего Билли изменить не мог, относилось прошлое, настоящее и будущее.

Они думали о том, о чем можно было думать - то есть ни о чем.

Только у нас, на Земле, существует иллюзия, что моменты идут один за другим, как бусы на нитке, и что если мгновение прошло, оно прошло бесповоротно.

Нельзя людям оглядываться.

Истина - в смерти.

Всем положено умереть, навеки замолчать, и уже никогда ничего не хотеть.

В то время нас учили, что абсолютно никакой разницы между людьми нет. И еще нас учили, что нет людей смешных, или противных, или злых.

Наверно, там, в земле, тонны искрошенных в труху человеческих костей.\

- Всякое бывало.- У Билли мелькнула дикая мысль: как это верно! Хорошая была бы эпитафия для Билли Пилигрима. И для меня тоже. - А ты расскажешь о войне, если я тебя попрошу?- сказала Валенсия. В крохотной ячейке ее огромного тела уже собирался материал для создания "зеленого берета". - Будет похоже на сон,- сказал Билли.- А чужие сны обычно слушать не очень интересно.

Снова наступило молчание, и полковник стал умирать, умирать, тонуть на месте.

Билли вылез из кустов с улыбкой не менее загадочной, чем улыбка Моны Лизы, потому что он одновременно шел пешком по Германии в 1944 году и вел свой "кадиллак" в 1967 году.

...снег под ними становился цвета малинового желе.

Это не было путешествием во времени. Ничего похожего никогда не было, никогда быть не могло. Это был бред умирающего мальчишки, в чьи башмаки набился снег.

А что скажут птицы? Одно они только и могут сказать о бойне - "пьюти-фьют"

Разговаривали птицы. Одна птичка спросила Билли Пилигрима: «Пьюти-фьют?»

Старший сказал, что надо расширить проход в настиле и спустить вниз лестницу, чтобы можно было вынести тела. Так была заложена первая шахта по добыче трупов в Дрездене.

Им люди представляются большими тысяченожками, «и детские ножки у них на одном конце, а ноги стариков – на другом».