Цитаты из книги Собачье сердце

Персиков пересадил очки с переносицы на лоб, затем обратно и разглядел визитёра. Тот весь светился лаком и драгоценными камнями и в правом глазу у него сидел монокль. «Какая гнусная рожа», почему-то подумал Персиков.

– Вон!!! – вдруг гаркнул Персиков так страшно, что пианино в гостиной издало звук на тонких клавишах.

– Сдать их в домовой кабинет. Под расписку. Чтоб не было духу этих калош! В комитет! Пусть примут шпионские калоши!..

– Дайте мне эту, как её, Лубянку. Мерси… Кому тут из вас надо сказать… у меня тут какие-то подозрительные субъекты в калошах ходят, да…

– Я не читаю газет, – ответил Персиков и насупился.
– Но почему же, профессор? – нежно спросил Альфред.
– Потому что они чепуху какую-то пишут, – не задумываясь, ответил Персиков.

Дойдя на севере до Архангельска и Сюмкина Выселка, мор остановился сам собой по той причине, что идти ему было дальше некуда, – в Белом море, как известно, куры не водятся.

Чрезвычайная комиссия по борьбе с куриной чумой переименовалась в чрезвычайную комиссию по поднятию и возрождению куроводства в республике, пополнилась новой чрезвычайной тройкой, в составе шестнадцати товарищей.

– Заграничной упаковочки, – любовно говорил Александр Семёнович, роясь в опилках, – это вам не то, что у нас.

– Д… д… д…– заговорил Персиков злобно.

В 10 часов вечера, когда замолкли звуки в деревне Концовке, расположенной за совхозом, идиллический пейзаж огласился прелестными нежными звуками флейты. Выразить немыслимо, до чего они были уместны над рощами и бывшими колоннами шереметевского дворца. Хрупкая трель из «Пиковой дамы» смешала в дуэте свой голос с голосом страстной Полины и унеслась в лунную высь, как видение старого и всё-таки бесконечно милого, до слёз очаровывающего режима.

Об этих происшествиях начали толковать и толковали самым неприятным образом, т.е. за спиной Александра Семёновича.

Несмотря на всё это, недальновидный Коротков сделал то, чего делать ни в коем случае не следовало, – обиделся.

Кот ты или не кот, с бородой или без бороды, – ты сам по себе, я сам по себе.

– Что ж ты молчишь, соблазнитель? Ты покорил меня своею храбростью, мой змий. Целуй же меня, целуй скорее, пока нет никого из контрольной комиссии.

– Товарищ! – зарыдал Коротков, размазывая по лицу слёзы. – Товарищ! Умоляю тебя, дай документы. Будь другом. Будь, прошу тебя всеми фибрами души, и я уйду в монастырь.

– Сказано в заповеди тринадцатой: не входи без доклада к ближнему твоему, – прошамкал люстриновый и пролетел по воздуху, взмахивая полами крылатки... – Я и не вхожу, не вхожу-с, – а бумажку всё-таки подброшу, вот так, хлоп!.. подпишешь любую – и на скамье подсудимых.

Белые змеи бумаги полезли в пасти машин, стали свиваться, раскраиваться, сшиваться. Вылезли белые брюки с фиолетовыми лампасами. «Предъявитель сего есть действительно предъявитель, а не какая-нибудь шантрапа».

– Вот, молодой человек, – горько усмехнувшись, сказал добрый и униженный Дыркин, - вот и награда за усердие. Ночей недосыпаешь, недоедаешь, недопиваешь, а результат всегда один – по морде.