Цитаты из книги La Constance du prédateur

Вторичная травматическая диссоциация.

Хлоя чувствовала себя пассажирка в собственном теле. Она наблюдала за происходящим, но переживал это как информацию, а не как ощущение. Разум отделился ого тела. Пропасть между ними увеличивалась, и в нее выплескивалось все невыносимое для психики.Хлое становилось все равно, чем все кончится, - очень удобная пропасть. И не просто удобная, а необходимая для выживания, чтобы разум не разорвался два части, не разлетелся на тысячу осколков. Которые невозможно соединить обратно.

На самом деле Хлоя тонула. Медленно. Она погружалась в ужас , этот ужас был черной, липкой, жгучей субстанцией, которая поглощала часть ее, а то, что оставалось, насквозь пропитывалось густой слизью. С каждым днем слизь становилась тяжелее и тянула ее все глубже во тьму.

Хлоя перестала считать. Совсем. Ни часы и дни, которые помогли бы сохранить смутное представление о времени , ни те разы, когда она вылезала из чана, ни уж тем более нападения Огрызка. Так она назвала его - Огрызком. Вот чем он был для нее. Мусором. Он обращается с ней как с вещью, она будет поступать так же.

Вот только он имеет власть над ее жизнью и смертью. Он выпускает ее из норы, он ее кормит, он решает, затянуть ремень на шее потуже или снять после того как натешиться. Он ее хозяин. Но не Бог! В этом Хлоя ему отказала. Он может подчинять ее, унижать, издеваться, но душу она ни за что не уступит. Хозяин, но не бог.

Она читала о стокгольмском синдроме, знала, как это бывает, когда заложник начинает испытывать симпатию к своему похитителю. Для Хлои это было неприемлемо. Она испытывала к Огрызку чистую, беспримесную ненависть. В первую очередь потому, что они даже не разговаривали, он только отдавал приказы. Хуже, чем собаке. Между ними не было никакой связи, даже простейшего человеческого общения. Тому, что он с ней делал, не могло быть оправдания.

Какие-то время Хлоя надеялась, что сможет переломить ситуацию, искала лазейку, способ освободиться, даже напасть него, если представиться возможность. Но этот сучий потрох оказался неприступен. Словно все идеально продумал и спланировал. Отрепетировал, как она однажды подумала. Каждый жесть, расстояние между ними, порядок действий. Он ничего не оставлял на волю случая, не держал на виду опасных предметов или того, что могло бы служить оружием. Даже ела она руками из пластиковой тарелки, которую лн сразу забирал. И как бы она ни старалась изучать каждый его шаг, каждую деталь вокруг, не появлялось и намека на надежду.

В конце концов Хлоя стала просто ждать. Пусть сам решит что делать. Освободит ее? Неизвестно. Крохотная часть души цеплялась за желание жить, за остатки внутренней силы, чтобы не свихнуться. Ведь невозможно оставаться в своем уме, понимая, что она обречена, и терпеть зверства в ожидании казни. Ей все еще хотелось верить. Она должна быдла верить. Даже если воспоминания о детях и муже размывались и отдалялись, будто страдание лишало смысла все , что было ей дорого.

С самого детства в нем переплетаются два понятия: смерть и наслаждение, они для него взаимосвязаны. 

В общих чертах Людивина знала, как создаются серийные убийцы такого типа. Есть вероятность, что он находился под властью авторитарных, даже жестоких родителей. Ущемленный, напуганный, весь в синяках, он связал побои с любовью. В том возрасте, когда его тело развивалось и зарождались побуждения, он жил в семье с ужасными, накаленными отношениями. Если имело место сексуальное насилие, вся его психика развивалась не в ту сторону, фантазии были связаны с разрушением. Он укрылся в собственной голове, в своих мыслях. Вплоть до того, что запер себя внутри, спасаясь от страшной реальности. 

После жестоких побоев ему хотелось выпустить пар, залечить нервы, ослабить накопившееся давление. И он взялся за тех, кто слабее: за животных. Подчиняя их, он успокаивался, чувствовал себя всемогущим, притом что в остальное время сам был покорной жертвой. Он мстил. Все более жестоко. Такой подход , такой сброс напряжения утешали его и доставляли удовольствие, когда гормоны бушевали. Он медленно, но верно связывал возбуждение с доминированием. С насилием. С чужим страданием. Чтобы защитить себя, он все глубже запрятывал эмоции, пытаясь изжить все, что перенес в семье, что бы это ни было. И так до тех пор, пока не перестал чувствовать . Способность сопереживать угасла. Все сосредоточилось на собственном выживании, собственных эмоциях - атрофированных, извращенных. Остальной мир перестал иметь значение. 

....Ей нужно было поговорить. Но в два часа ночи Марк наверняка сладко спал. Ничего страшного. И она рассказала ему обо всем. Описала факты. А главное, эмоции. Описывать эмоции - все равно что заново их осознавать. Сомнения, страхи. Ужасное разочарование в жизни и ее быстротечность. Жестокость мира. Отсутствие смысла, сторона добра, Божественного или космического равновесия - не важно, как назвать. Жизнь - лишь грязная борьба за выживание. Делаешь что можешь, выбиваешься из сил, но, если повезло, встречаешь не того парня, и все. Так же мимолетна и несправедлива судьба великолепной бабочки, которая живет всего несколько часов. Отправившись в первый полет, она попадает в паутину, и паук поедает ее заживо. Природа беспощадна. Люди просто стремятся наделить ее добротой и гармонией,  а ничего этого нет....