Цитаты из книги Чапаев и Пустота

— Петька! — позвал из-за двери голос Чапаева, — Ты где?
— Нигде! — пробормотал я в ответ.
— Во! — неожиданно заорал Чапаев. — Молодец! Завтра благодарность объявлю перед строем. Все ведь понимаешь! Так чего весь вечер дурнем прикидывался?

— Так как же ты, Петька, дошел до такой жизни, что спрашиваешь меня, своего боевого командира, всегда ли то, что происходит у тебя в голове, это то, что происходит у тебя в голове, или не всегда?
— Софистика, — сказал я и выпил. — Софистика чистой воды.

Скажи я, что говорю о снисхождении красоты к безобразному и страдающему, он сразу задал бы мне вопрос о том, осознает ли себя красота, и может ли она оставаться красотой, осознав себя в этом качестве. А если бы в виду имелась красота, не осознающая себя, то о каком снисхождении могла идти речь?

В ее красоте было что-то отрезвляющее, что-то простое и чуть печальное; я говорю не о том декоративно-блудливом целомудрии, которое осточертело всем в Петербурге еще до войны — нет, это было настоящее, естественное, осознающее себя совершенство, рядом с которым похоть становится скучна и пошла, как патриотизм городового.

его щеки обветрились и налились румянцем, словно несколько зим подряд он с большой пользой для здоровья катался на коньках.

-А потому, Петька- слушай меня внимательно,- потому что и воск, и самогон могут принять любую форму, но и сами они- всего лишь формы.

-Формы чего?

- Вот тут фокус. Это формы, про которые можно сказать только то, что ничего такого, что их принимает, нет. Понимаешь? Поэтому на самом деле нет ни воска, ни самогона. Нет ничего. И даже этого "нет" тоже нет.

Ну и ритуалы у них,- подумал Сердюк.- Когда ж они время находят телевизоры делать?

Приказу подчиняюсь, но заявляю решительный протест...

что меня всегда поражало, - сказал он, - так это звёздное небо под ногами и Иммануил кант внутри нас.

Впрочем, я никогда особо не понимал своих стихов, давно догадыва-ясь, что авторство - вещь сомни-тельная, и все, что требуется от того, кто взял в руки перо и скло-нился над листом бумаги, так это выстроить множество разбросанных по душе замочных скважин в одну линию, так, чтобы сквозь них на бумагу вдруг упал солнечный луч.

Некоторая судорожность повествования объясняется тем, что целью написания этого текста было не создание «литературного произведения», а фиксация механических циклов сознания с целью окончательного излечения от так называемой внутренней жизни.

– Обо что же вы ударились? – Об Останкинскую телебашню.

Свобода бывает только одна – когда ты свободен от всего, что строит ум. Эта свобода называется «не знаю».

- Конь с двумя х*и - это еще что. Сейчас перед вами выступит рядовой Страминский, который умеет говорить слова русского языка своей пой и до освобождения народа работал артистом в цирке. Говорит он тихо, так что просьба молчать и не ржать.

Белая армия, черный барон
снова готовят нам царский трон.
Но от тайги до британских морей
Красная армия всех сильней!!!

- Идиоты, - прошептал я, поворачиваясь к стене и чувствуя, как мне на глаза наворачиваются слезы бессильной ненависти к этому миру, - Боже мой, какие идиоты... Даже не идиоты - тени идиотов... Тени во мгле...