Однажды мне посоветовали ознакомиться с творчеством Леонида Андреева, уверив, что он по духу не уступает Достоевскому, чьими романами и короткой прозой я безмерно восхищаюсь. Однако теперь мне представляется опрометчивым сравнивать двух этих писателей, потому что у каждого из них, как бы очевидно не звучало, поистине собственный уникальный голос, ведающий историю. Хотя сходство я для себя все же отметила: оба голоса пробрались мне в самую душу, змием пристав к горлу так, что воздух сперло.
Начать рецензию, если позволите, хотелось бы издалека, хотя мысли то и дело вихрем вьются в моем сознании. Когда приступала к этому короткому рассказу, ради которого мы все здесь и собрались, я успела припомнить два похожих художественных произведения, которые мне довелось прочесть относительно недавно: «процесс» франца кафки и «смерть ивана ильича» льва толстого, кому и посвящен "Рассказ о семи повешенных".
Помню, что последнее до глубины души поразило меня размышлениями о смерти, о том, как герой лишь оказавшись на краю неминуемой пропасти вдруг оглянулся через плечо и понял, что все, чего он достиг, его статус, «карьера», жена и дети, все вдруг потеряло всякий смысл, все будто так и норовили от него избавиться… в «процессе» же ситуация иная: Йозеф к. арестован (в день своего рождения!) без объяснения вины, и весь роман - это его мучительное блуждание по лабиринту непостижимой судебной системы. Процесс буквально «съедает» героя: к финалу он уже лишён воли к сопротивлению, он встречает смерть.
Как можно заметить, книги на первый взгляд судачат о разном, но всех их объединяет одно - тема смерти. Именно она стала главным воплощением того неминуемого зла, которое проникло даже в закрома рассказа леонида андреева.
Вспомнить ранее упомянутые книги я решила не зазря. Если в «процессе» в силу жанра, коим выбран роман, мы на протяжении нескольких сотен страниц постепенно втягиваемся в этот мучительный «процесс», извиняюсь за тавтологию, то в «рассказе о семи повешенных» все происходит быстрее, острее, без подробного раскрытия биографии персонажей, их жизни до (только урывками воспоминания, например, о студенчестве), но от этого не менее больнее. У нас есть несколько героев, сквозь призму которых мы и наблюдаем за тем, как блуждает смерть, проникая в человеческие умы: с.Головин, в.Каширин, муся, вернер, таня, янсон, цыганок. Пятеро из них революционеры, а ещё двое не имеют отношения к политическому подполью: это эстонец иван янсон и разбойник михаил голубец (кличка мишка цыганок). Кстати, у многих героев были реальные прототипы - члены боевого отряда, готовившего покушение на министра юстиции и. Г. Щегловитова.
И вот всех их судьба сводит в одной тюремной камере в ожидании казни. И здесь я не могу не отметить то, как автор умело воссоздал атмосферу, лишив нас привычного комфорта «наблюдателя»: мы больше не смотрим на них со стороны, мы оказываемся заперты вместе с ними. Столько внимания к звукам, шумам, запахам. Читатель, ровно как и герои, влезает в их шкуру и на мгновение оказывается втянут в хищнические лапы этого места, все его органы чувств обостряются, потому как более ничего и нет. В тюремной камере перестает существовать мир вне данной тюремной камеры, но и жизнь здесь при этом продолжается:
«В тюрьме идет своя жизнь, глухая и чуткая, слепая и зоркая, как сама вечная тревога. Где-то ходят. Где-то шепчут. Где-то звякнуло ружье. Кажется, кто-то крикнул. А может быть, и никто не кричал – просто чудится от тишины.
Вот бесшумно отпала форточка в двери – в темном отверстии показывается темное усатое лицо. Долго и удивленно таращит на мусю глаза – и пропадает бесшумно, как явилось».
Повтор в тексте парцелляции «Где-то ходят. Где-то шепчут» проносится мантрой: мир теряет четкость, заполняясь сыростью, серостью, неопределенностью. И так через особое описание интерьера, пейзажа автор будет постепенно выстраивать мировоззрение каждого и героев.
Поведать о каждом не смогу, как бы не изнывала от желания, однако, более всего мне запомнилась часть Каширина, воплощающая дегуманизацию, где ему стало чудится, будто все вокруг него «куклы»: люди(!) просто «берут, хватают, ведут, вешают, дергают за ноги, обрезают веревку, кладут, везут, закапывают». Он обезумел от мысли, что те, кто совершают приговор, те, кто находятся в тюрьме по долгу службы, попросту потеряли человечность, стали «роботами», как мы бы сейчас искрометно охарактеризовали подобное явление, или хуже того - вещами, предметами мебели, которые не имели языков, чтобы говорить и души в проблесках глаз. Ведь в повешение людей вносилось столько обычной человеческой аккуратности и старания, что казалось, будто мир сошел с ума. «Исчез из мира человек», думает герой, и пожалуй это умозаключение стало для него приговором куда более страшным, чем ожидание скорой смерти.
И вместе с тем автор разбавляет внутренний конфликт героя: создается контраст между миром «кукол» и «механизмов» и теми, с кем он сидит на одной скамье приговоренных. Вот они «сидят и судят его и что-то говорят на человеческом языке, слушают и как будто понимают». И эта антитетичность присуща рассказу всеобъемлюще.
Читатель то и дело наблюдает за «холодом» мира тюремной камеры, приспешников смерти и «теплом», сохраненным в образах людей, все еще продолжающих так же судачить, потуплять взор, нести околесицу, хватаясь за ладонь жизни: «общении друг с другом черпая крепость и силу, постепенно становились они такими, как прежде, но не замечали и этого, думали, что все одни и те же».
Однако чем далее мы движемся по сюжету, тем более все начинает походить на безумие: диалоги лишены злости друг другу, они терпеливы и учтивы. Например, «все с любовью» воззрели, как янсон курит папиросу, да и сам факт того, что зная, с кем они сидят (душегуб, мошенник и тд), они продолжали сохранять человеческое лицо. И в этом главный парадокс андреевского рассказа: чем ближе герои к физической смерти, тем больше они пробуждаются к жизни настоящей. Они больше не «политические» враги и не «уголовники», они просто люди, стоящие на краю, в любой момент готовые накрениться и упасть.
Антитетичность сохраняется и в системе героев. Так, пока кому-то мерещатся силуэты в углу камеры, таня ковальчук, революционерка находит внутреннюю опору в служении людям, помогает им, прислушивается, пытается поддержать, играя роль «матери», как ее нарек автор. Муся же, тоже революционерка, уже в целом далека от всего, она находит утешение в собственном бессмертии, которое кажется ей настолько реальным, что казнь теперь видится «миссией» на пути к высокой цели.
«как бессмертия нет, когда уже сейчас она бессмертна? О каком же еще бессмертии, о какой еще смерти можно говорить, когда уже сейчас она мертва и бессмертна, жива в смерти, как была жива в жизни?
И если бы к ней в камеру, наполняя ее зловонием, внесли гроб с ее собственным разлагающимся телом и сказали:
– смотри! Это ты!
Она посмотрела бы и ответила:
– нет. Это не я».
Одно слово - передано потрясающе тонко, ходко, так, что не хватает на фоне поглощающего всех сардонического смеха.
В кульминации и развязке Леонид Андреев не даёт нам сладкой иллюзии, что герои до последнего вздоха сохраняют героическое спокойствие, не предлагает утешительного катарсиса. В отличие от толстовского ивана ильича, который в финале обретает некое подобие света, герои Андреева остаются в густой, непроглядной тьме. Он демонстрирует каждую судорогу их тел и душ, смерть теперь пролегает в каждой детали: в скрипе петли, в запахе сырости, в том, как деревянный помост прогибается под тяжестью семи тел. Писатель словно задает нам немой вопрос: что остается от человека, когда у него отнимают свободу, будущее, надежду и даже право на страх?
Особенно пронзителен момент, когда приговорённые поднимаются на эшафот. Автор играет с длиной предложении, время замедляется, создавая эффект растянутого мгновения, когда каждая секунда ощущается физически всякой порой на лице, Андреев заставляет нас заглянуть в эту бездну, и, вопреки желанию отвернуться, мы продолжаем смотреть, завороженные тем, как в этих семи душах, таких разных и таких одинаково обреченных, вспыхивает и гаснет последнее, самое яркое пламя человеческого достоинства.
Здесь же рушатся последние социальные барьеры: барин вернер и разбойник цыганок становятся равны перед лицом смерти, что звучит в цитате, которую, пожалуй, можно вывести в эпиграф:
«какой ты барин, когда рядом со мной висеть будешь?»
Смерти не важны ордена и звания, чистота помыслов и зверство поступков, ведь на эшафоте все они просто люди, чьи жизни заканчиваются одновременно, по мановению «механизма».
Конечно, сознание умирающих отказывается принимать реальность. Для кого-то смерть становится освобождением от мучительного ожидания, для кого-то смирением с тем, что палачи продолжают свой механический труд, а природа вокруг, словно издеваясь, остаётся безразличной. В этом, я полагаю, и заключается главная мысль андреева: смерть не делает человека выше или ниже, она просто ставит жидкую жирную точку, но именно в этой точке, в этом последнем мгновении между жизнью и небытием, герои обретают то, что было скрыто от них всю жизнь - подлинность и истинность. Они перестают быть масками, ролями, социальными функциями и становятся просто собой.
И это, наверное, единственное, что остаётся человеку перед лицом вечности.
Отталкиваясь от самого рассказа и оглядываясь вокруг, нельзя не вспомнить и
исторический контекст произведения, который я немного затронула, указав на прототип одного из героев. Рассказ был написан в 1908 году, в эпоху, когда после поражения революции 1905 года по всей россии прокатилась волна казней. Царское самодержавие отвечало на террор террором, и андреев, сочувствовавший революционерам, создал этот текст как протест против смертной казни, но дело было не только в политике, потому как прототипами персонажей стали реальные люди - члены «летучего боевого отряда партии социалистов-революционеров северной области», готовившие покушение на министра юстиции и. Г. Щегловитова, но преданные провокатором Азефом и казнённые на Лисьем носу в феврале 1908 года.
Среди них был Всеволод Лебединцев - близкий знакомый Андреева. Именно эта личная связь, помимо чудовищности самой массовой казни, подтолкнула писателя к необычайно интенсивной работе: уже 16 марта 1908 года у него был готов черновой вариант, а 5 апреля он читал рассказ друзьям. Писатель, который сам в те годы переживал глубокий экзистенциальный кризис и разочарование в революционных идеях, создал текст, где политика как таковая отходит на второй план, заслоняется и расплывается в очертаниях, а на первый план выходит общечеловеческая трагедия.
Есть и ещё одна деталь, которая мне приглянулась: при работе Андреев, кажется, опирался не только на личные впечатления. Он также использовал рассказ присяжного поверенного, который участвовал в том судебном процессе (этот материал позже нашли в архивах), так что это придает и некой живости повествованию.
Также не могу не отметить, что рассказ может понравиться действительно далеко не всем, оно будто требует определенного настроения, состояния, чтобы страница за страницей буквально пролетала. Не могу назвать это лучшим рассказом, который я читала. Иными словами, перечитывать вряд ли стану, но мысленно возвращаться определенно буду, потому как сама тема Смерти в целом на то и подбивает, ведь она порой оказывается к нам чересчур близка, кроме того, то, какие эмоции она мне подарила именно в плане передачи атмосферы, оспорить не могу. Признаться, в финале, когда тела уже безжизненно раскачиваются, а мир продолжает жить своей обычной жизнью (где-то ходят, где-то шепчут) возникает жуткое ощущение зловещей «нормальности», которое оставляет прочтение. Закрываешь книгу и тебя как током пробивает осознание, что смерть семерых - это капля в море таких же некогда осужденных, к которым мир равнодушен, но люди внутри него, зачастую, нет, и в этой способности оставлять суховатое «заскорузлое» ощущение, на мой взгляд, заключена уникальность короткого, но «оглушительного» во всех смыслах произведения (продолжать знакомство с автором однозначно буду!)
Подводя итог, могу сказать, что «рассказ о семи повешенных» - история о том, как смерть обнажает суть человека, снимая с него все шелухи, как с семечки. И вместе с тем читатель видит, как даже в самый трагический момент человек способен на тепло, на сострадание, на то, чтобы увидеть в соседе по камере не врага, а брата по несчастью. И в этом, возможно, его главный гуманистический пафос.
58 понравилось
