Цитаты из книги Рассказы

Анюта, краснея, сняла юбку и теплые рейтузы, и стала на центр комнаты. Василий Дмитриевич подошел, холодными пальцами приподнял ее левую руку, изогнув немыслимым манером, а правую отставил немного в сторону. — Ох, и петитная ты девица, Анюта! Обожаю таких. Анюта нахмурилась и опустила глаза, подумав, что художник немедля начнет похабничать, наплевав на искусство. Но, обошлось. Она четверть часа смотрела, как он водит кисточкой, потом еще четверть разглядывала срамные картинки в рамках, боясь сдвинуться, и вскоре вся занемела. Василий Дмитриевич отложил кисть и объявил: — Перерыв. Ложись Анюта, разомну. Он показал на широкую и высокую кровать с горкой подушек. Анюта попыталась влезть, но росточка не хватало, и художник подтолкнул ее, схватив за тощий зад. Анюта испуганно взвизгнула. — Что ты, милая, не бойся. Художник, он же, как медик, его стесняться не надо. В силу профессии нам положено и не такое. Василий Дмитриевич облизав пересохшие губы, положил руки на плечи Анюты, и стал разминать, спускаясь все ниже и ниже. Она заерзала, опасаясь, что художник сейчас ее снасильничает. Как в воду глядела. Василий Дмитриевич спустил штаны, и, из под длинной байковой рубахи показался его могучий гриб с фиолетовой шляпкой. — Вот, девонька, смотри, какой ладный! Пошутим малость, и опять за работу. Анюта повернула голову и тихонько запричитала: — Страх-то какой, Господи-Иисусе! Избави, мя Господи…. Художник взгромоздился на Анюту, придавив тучным телом, и упер свой уд между ее ног. Анюта жалобно всхлипнула. Не прошло и минуты, как он нашел дорожку и вошел во влажную теплоту. Анюта еще усерднее зашептала молитву об избавлении, и заохала. — Василь Дмитрич, родненький! Больно! — Терпи, красавица! Художник довольно закряхтел, и разрешился семенем, истово толкая свой могучий отросток Анюте в лоно, пока она как кошка драла ногтями ватное одеяло.

За все шесть-семь лет ее шатания по меблированным комнатам, таких, как Клочков, знала она человек пять. И всем надо было постель греть. Не то, чтобы она была против, нет. Так она пыталась отплатить за добро и приют. Теперь все они уже покончали курсы, вышли в люди и, конечно, как порядочные люди, давно уже забыли ее. Один из них живет в Париже, два докторами, четвертый художник, а пятый даже, говорят, уже профессор. Клочков — шестой... Скоро и этот кончит курс, выйдет в люди. Несомненно, будущее прекрасно, и из Клочкова, вероятно, выйдет большой человек, но настоящее совсем плохо: у Клочкова нет табаку, нет чаю, и сахару осталось четыре кусочка. Нужно как можно скорее оканчивать вышиванье, нести к заказчице и потом купить на полученный четвертак и чаю и табаку.

И теперь она ему нравилась, очень нравилась, но чего-то уже недоставало в ней, или что-то было лишнее, — он и сам не мог бы сказать, что именно, но что-то уже мешало ему чувствовать, как прежде. Ему не нравилась ее бледность, новое выражение, слабая улыбка, голос, а немного погодя уже не нравилось платье, кресло, в котором она сидела, не нравилось что-то в прошлом, когда он едва не женился на ней. Он вспомнил о своей любви, о мечтах и надеждах, которые волновали его четыре года назад, — и ему стало неловко.

Пили чай со сладким пирогом. Потом Вера Иосифовна читала вслух роман, читала о том, чего никогда не бывает в жизни, а Старцев слушал, глядел на ее седую, красивую голову и ждал, когда она кончит.

«Бездарен, — думал он, — не тот, кто не умеет писать повестей, а тот, кто их пишет и не умеет скрыть этого».

Войдя в свою комнатку, Андрей подал жене письмо и сказал: – Должно, из деревни. Затем он вышел, не отрывая глаз от газеты, и остановился в коридоре, недалеко от своей двери. Ему было слышно, как Ефимья дрожащим голосом прочла первые строки. Прочла и уж больше не могла; для нее было довольно и этих строк, она залилась слезами и, обнимая своего старшенького, целуя его, стала говорить, и нельзя было понять, плачет она или смеется. – Это от бабушки, от дедушки… – говорила она. – Из деревни… Царица небесная, святители-угодники. Там теперь снегу навалило под крыши… деревья белые-белые. Ребятки на махоньких саночках… И дедушка лысенький на печке… и собачка желтенькая… Голубчики мои родные! Андрей Хрисанфыч, слушая это, вспомнил, что раза три или четыре жена давала ему письма, просила послать в деревню, но мешали какие-то важные дела: он не послал, письма где-то завалялись. – А в поле зайчики бегают, – причитывала Ефимья, обливаясь слезами, целуя своего мальчика. – Дедушка тихий, добрый, бабушка тоже добрая, жалосливая. В деревне душевно живут, бога боятся… И церковочка в селе, мужички на клиросе поют. Унесла бы нас отсюда царица небесная, заступница-матушка! Андрей Хрисанфыч вернулся к себе в комнатку, чтобы покурить, пока кто не пришел, и Ефимья вдруг замолчала, притихла и вытерла глаза, и только губы у нее дрожали. Она его очень боялась, ах, как боялась! Трепетала, приходила в ужас от его шагов, от его взгляда, не смела сказать при нем ни одного слова. Андрей Хрисанфыч закурил, но как раз в это время наверху позвонили. Он потушил папиросу и, сделав очень серьезное лицо, побежал к своей парадной двери. Сверху спускался генерал, розовый, свежий от ванны. – А в этой комнате что? – спросил он, указывая на дверь. Андрей Хрисанфыч вытянулся, руки по швам, и произнес громко: – Душ Шарко, ваше превосходительство!