Цитаты из книги Исследование ужаса

Неприятности на девять десятых воображаемы; они происходят от зависти, представления себя на месте другого или от горечи при представлении возможного будущего. Но ведь все это на самом деле нереально. Человек выходит без галош, потом ему кажется что пойдет дождь и он уже огорчается. А ведь если и пойдет, то на самом деле в этом неприятности никакой нет или она ничтожно мала. Радость под руками, но, чтоб ее ощупать, надо скинуть привычки, мешающие этому, пройти через некоторый аскетизм. Он будет легко отряхивать все неприятности, как пыль с одежды, современный святой, он будет всегда радостный, хотя и не веселый. «Разговоры»

Ту же тоску вызывает темнота, снег или туман. Человек очутился в тумане среди озера. Кругом все одно и то же: белизна. И невольно возникает сомнение не только в том, существует ли мир, но существовал ли он вообще когда-нибудь. Что-то есть в этом полном окружении, что плотно охватывает, останавливает часы, проникает в самые кости, останавливает дыхание и биение сердца.

Есть в чувстве изоляции особая тоска полного и плотного охвата, погасания надежд, как мы это хорошо понимаем.. В этой изоляции особенно чувствуется потребность в человеческом лице, голосе, в крайнем случае, хоть не человека, а просто живого существа.

Так дети в темноте просят: "Посиди со мной!"

Трактат о воде, Рассказ [маленького грека]: Если бы мы захотели нарисовать сон, нам пришлось бы нарисовать водяной шар. Потому что сон - единственный в нашей жизни пример замкнутой системы, если не считать игр. Самое странное во сне, что сновидец лежит как бревно, и он же как герой выделывает в тоже время всякие штуки. При этом он виден со стороны. ОН ВИДИТ СЕБЯ СО СТОРОНЫ. Он первичная проекция еще до пространства. В этом смысле надо понимать выражение: большому сну снится, что он маленький сон, маленький сон, которому снится большой сон. Последний ему снится, однако, по кусочкам. Вот эта схема: (цилиндр).

Я. С.: Четыре важных вещи, которые я хочу сообщить. I. Миру присуща приблизительность; поэтому никогда не надо говорить точно, в числах. II. Страх – порождение расстояния; представление смерти – представление бесконечного расстояния. III. Мир определяется всего несколькими знаками, как-то – небытие, время, смерть, деревья или вода. IV. Сознание не подвержено ограничениям пространства и времени, оно может быть сразу в разных местах, следовательно, возможно, что оно одно для всех людей и каждому кажется, что оно именно его.

Л. Л.: Во всем этом чувствуется что-то правильное. К сожалению, твои пункты не только не объясняют, но даже не дают зацепки для объяснения вещей, о которых ты говоришь. Тут нет посредствующих звеньев, какой бы то ни было связи с имеющимися у нас житейскими представлениями. И можно ли говорить: «вне ограничений времени и пространства». Ты не объяснил, в чем эти ограничения, не показал, как представлять себе «вне времени и пространства»; и, значит, фраза бессмысленна. Да и как нелепо ставить пространство и время рядом, как равноправное, – это уже не дает шансов их понять. А те знаки мира, которые ты перечислил, так тождественны и общеприняты, что бесплодны. Нельзя открывать тайн мира набегами; ясновидением, при котором брезгливо отбрасываются все посредствующие звенья. Тут смесь гордости с трусостью. Гордость – говорить только об основах мира; трусость – не прокладывать к ним пути сквозь ежедневный житейский опыт. Это нахальное мышление.

Неимоверно огромное и неимоверно горячее сияет бесконечно далеко от нас Солнце. Оно так велико, что если бы Земля попала в него, она утонула бы в нем, как чаинка в стакане с чаем. Оно так горячо, что если бы Земля попала в него, она превратилась бы мгновенно в пары, испарилась бы вся без остатка.

Световое море бьет Землю своими волнами, наподобие того, как бьется о берег водяное море. Всё, что живет на земле, живет в полосе солнечного прибоя, в поисках света. И трудно даже перечислить всё, что дает нам сила этого прибоя. Солнечный прибой согревает, освещает землю, заставляет испаряться воду и совершает еще одну, очень тонкую работу: перестраивает атомы.

Зеленые растения — это световые электростанции, в них световой прибой используется для переделки атомов.

Мое тело состоит из клеток, - маленьких белковых телец. Их много, очень много: тридцать миллионов миллионов. Это число пишется так: 30 000 000 000 000. А произносится так: тридцать биллионов.

Как дать представление об этом числе? Можно, например, сравнить эти клеточки с кирпичами, а мое тело со зданием, построенным из этих кирпичей. Но самое большое здание состоит всего из миллиона кирпичей. Клеток в моем теле гораздо больше.

Можно уподобить мое тело целой стране, а клеточки - жителям этой страны. Но самая многолюдная страна на земле насчитывает триста миллионов жителей. В одном суставе моего пальца больше маленьких телец!

Можно, наконец, сравнить клеточки со звездами, а мое тело — со вселенной. И это будет, пожалуй, самое подходящее сравнение, потому что звезд, если считать и те, которые не различить простым глазом, — миллионы миллионов.

Маленькие клеточки, составляющие мое тело, должны есть: ведь они — живые. Без еды они ослабеют, станут чахнуть и, в конце концов, погибнут. А погибнут они, — погибнет всё мое тело, я умру.

Вот для чего я каждый день завтракаю, обедаю и ужинаю: чтобы накормить, насытить тридцать миллионов миллионов клеточек.

Ассоциативность

Языковедам кажется: раз они не приняли заранее никакой теории языка, значит, они застрахованы от ошибок, они видят факты, каковы они на самом деле. На самом деле это не верно.

Ведь для того, чтобы сравнивать и регистрировать, нужно уже иметь мнение о сходстве и несходстве, то есть нужно иметь теорию. И такая теория, только неосознанная, у них есть. Почему сравнивают, связывают слово ИЗБА со словами ШТУБЕ или ИСТОПИТЬ, а, например, не ШТОБ (по-немецки пень) или ИСТУПИТЬ? Потому что им кажется, что между избой и комнатой или отоплением больше связи, чем между избой и пнем или притуплением.

То есть попросту они следуют собственным ассоциациям, ставят себя на место тех, кто создавал язык. Они подобны такому историку, который сказал бы: я не буду принимать заранее никаких теорий о психологии живших до нас народов; и поэтому стал бы объяснять все их действия соответственно принципам, интересам и желаниям человека нашего времени.

Между тем наши ассоциации, не говоря уже о том, что они шатки и подвержены случайным влияниям, вообще не годны для объяснения фактов языка: они созданы сами на основе последней стадии развития языка.

Таким образом, единственной настоящей путеводной нитью остается для языковедов звуковое сходство различных слов. Но при огромном количестве слов и малом количестве звуков языка возникает такое количество случайных совпадений, сбивающих с толку подобий, что не сделать тут ошибки почти невозможно.

Тут-то и встает вопрос: полезен ли вообще сравнительный метод?

Расширение материала выгодно тогда, когда есть возможность правильно освоить его. В противном случае оно превращается в засорение, в расширение возможности ошибиться.

Представим себе шахматиста, которому принесли запись партии, но не правильную запись, а с пропусками и перепутанным порядком ходов. При некотором терпении он в конце концов в ней разберется, восстановит партию. Но представим себе, что ему принесли сотню таких перепутанных записей и он решил, что ходы каждой партии разбросаны по всем бумажкам. Тут уже возникнет столько возможных комбинаций, столько случаев спутать ходы одной партии с ходами другой, что нет никаких шансов распутать этот клубок.

57.

Некрасивым называется недостаточно, по сравнению с ожидаемым, кристаллизированное. Это может относиться к ткани, к телу, к личности, к сочетанию одного с другим, ко всей индивидуальности в целом. Таково некрасивое в собственном смысле слова: недостаточность кристаллизации из-за недостаточности стихийности. Но может быть и так, что живая стихия, встретив преграду и не одолев ее, как бы вздувается в одном месте, здесь образуется нарост или узел. В таком случае кристаллизация нарушена еще резче, мы назовем это безобразием. От просто некрасивого безобразие отличается тем, что в нем чувствуется чудовищное, оно страшно. Особенно заметно это на стариках: в одних из них видно убывание жизни, в других пребывание смерти, – они еще живут с нами, но уже идет в них кипучее разложение, нетерпеливая, непонятная нам и ужасная суета, трупная жизнь. Первые некрасивы, вторые безобразны. Сочетание же того и другого можно назвать уродством.

58.

Действительно, не к некрасивому, а к безобразному или уродливому чувствуют отвращение. Безногих, слепых, сухоруких, горбатых, изъеденных проказой всегда ненавидели все остальные, и, говоря по правде, не без основания. Что-то особенно злобное и бессмысленное можно подметить в выражении лица и тела этих людей. Хотя откуда бы этому взяться? Человеку, например, отрезало ногу трамваем. Конечно, человеческий кристалл потерпел убыль. Но, собственно, он должен был стать просто некрасивым, а не безобразным, ибо есть потеря, а не нарост. Но, приглядевшись, мы найдем бугор. Он там, где была прежде нога, – теперь новое грубое мясо. Он безобразен, этот бурный анатомический нарост. Но если мы его не видим, то увидим физиологический, а ему, конечно, соответствует и психологический. Безногий, пока он сидит или лежит, некрасив. Он становится безобразным, когда он начинает передвигаться. О, эта ужасная, плюющая на все непристойная живучесть! Полчеловека уже не человек, а какое-то иное непозволительное существо, рачья клешня. Он будет бойко бегать на костылях или катиться на колесиках, приделанных к туловищу, гребя руками, или ползать ужом, на животе, на боку, на плече, как угодно, лишь бы не погибнуть, не застрять на месте, не остаться одному.

Д.Х. сообщил, что скоро будет жить в новой комнате. Н.М.: А как вы устроите ее, по-левому или по-пошлому? Л.Л.: Скажите, Д.Х., тяжело Вам оставаться в Вашей левой комнате, когда все уйдут и вы останетесь один? Д.Х.: Я понял, какую комнату я люблю: загроможденную вещами, с закутками. Д.Д.: Все люди, очевидно, делятся на жителей пещер и жителей палаток. Вы, конечно, житель пещеры. Самые лучшие жилища - английские квартиры в несколько этажей. Устанешь заниматься в нижней, идешь отдыхать в верхней. Высота ведь дает отдых. Я даже пробовал становится на стул, прислоняясь к печке, что ж, это было хорошо. Л.Л.: Это легко выполнимо: делать очень высокие кресла, высотой, скажем с шкап. Вы приходите в гости, садитесь в кресла и беседуете, как два монарха. Д.Х.: Даже когда в библиотеке достаешь книгу с верхней полки и читаешь ее на лестнице, не спускаясь, это приятно. Было бы удобно избирать высоту положения по теме: когда разговор снизится, оба опускаются на несколько ступенек вниз, а потом с радостью вновь лезут наверх. Н.М.: Люльки надо, в каких работают маляры, и дергать ее самому за веревку. Д.Д.: Архитектуру до сих пор рассматривали неправильно, извне. Но ее суть во внутреннем, жилом пространстве. Даже целый город в Средние века был как бы одной квартирой, жилым пространством. Потому улицы в нем кривы и узки. Кто строит комнату себе, заботясь главным образом о проходах? Сейчас же улицы для движения, это не жилое, а мимоходное пространство. «Разговоры»

Л.Л.: Поэмы прошлого были, по сути, рассказами в стихах, они были сюжетны. Сюжет- причинная связь событий и их влияние на человека. Теперь, мне кажется, ни причинная связь, ни переживания человека, связанные с ней, не интересны. Сюжет — не серьезная вещь. Недаром драматические произведения всегда кажется написанными для детей или для юношества. Великие произведения всех времен имеют неудачные или расплывчатые сюжеты. Если сейчас и возможен сюжет, то самый простой, вроде — я вышел из дому и вернулся домой. Потому что настоящая связь вещей не видна в их причинной последовательности. Н.А.: Но должна же вещь быть законченной, как то кончатся. Л.Л.: По-моему, нет. Вещь должна быть бесконечной и прерываться лишь потому, что появляется ощущение: что сказано, довольно. Мне кажется, что такова и есть в музыке фуга, симфония же имеет действительно конец. «Разговоры»