Цитаты из книги No Longer Human

Так вот, я, который вчера еще всю эту дребедень со страхом воспринимал как научно-гипотетическую и даже как реальную – сегодня я жалею себя, вчерашнего, я сам себе смешон.

А как угнетали меня некоторые превратные представление, как я томился из-за них!

В то же время ясно, что если их существование просто не замечать, то нам и дела нет до этих микроорганизмов, и все сказанное – не более чем научный мираж, то есть ничто.

«Они сейчас обе счастливы. Но стоит только мне, дураку, зайти – их радость моментально развеется… до чего же они прекрасны – и мать, и дочь. О Боже, если ты можешь внять молитве такого, как я, - прошу тебя, дай им счастья! Один раз, раз только услышь меня! Умоляю тебя…» Я еле сдержал порыв сесть на корточки и молитвенно сложить ладони. Тихо прикрыл дверь и ушел. Пошел на Гиндзу и более в этом доме не появлялся.

– А зачем тогда он пьет? – Видишь ли, детка, папа пьет не оттого, что любит пить. Он очень, очень добрый человек, и именно поэтому… – А что, все добрые люди пьют? – Не совсем так, доченька… – Ой, как он удивится, наверное, правда, мама? – Ему это может и не понравится… Гляди, гляди, он выскочил из коробки.

И завтра живи так же. Не стоит жизни строй менять. Избегнешь радостных страстей – Не будет и печальных. Огромный камень на пути Мразь-жаба огибает.

Я пою, Сидзуко снимает с меня одежду, я кладу голову ей на грудь и засыпаю. И так каждый день. Каждый мой день.

– А почему папочке не будет Божьей милости? – Потому что я не слушался родителей. – Да? А все говорят, что ты хороший человек. Так ведь это потому, что я всех обманываю. Да, я знал, что в этом доме все хорошо ко мне относятся. Но как всех я боялся! И чем больше я боялся, тем лучше ко мне относились, однако от этого мне становилось еще страшнее. Я должен от всех уйти! Но как мне объяснить Сигэко эти мои несчастные болезненные наклонности?!

[…] Ты всегда дрожишь от страха, но тем не менее выставляешь себя комиком… […]

Все время бежавший суеты мирской, я и остался один. Даже Хорики от меня отвернулся. Полная растерянность сковала меня.

…Описываю все это я для того, чтобы показать, какие унылые мысли блуждали в моей дурацкой голове, пока обшарпанными палочками я ковырял в чашке.

– Ну, знаешь ли, твое поведение возмутительно. Что, простили тебя? Нет еще? Разве за такой «поддержкой» я бежал к нему?.. Как всегда, пришлось привирать. Опасался, правда, что он поймает меня на слове. – Да уладится все как-нибудь… – пробормотал я, улыбнувшись. – Тут не до смеха. Хочу дать тебе совет: бросай валять дурака. Извини, у меня сейчас дело есть, и вообще последнее время я чрезвычайно занят. – Какое у тебя дело? – ЭЙ-эй, не рви нитки на подушке!

Я не потому ушел, что мне стало невмоготу от проповедей Палтуса, ведь он был совершенно прав: у меня нет никакой жизненной позиции, я действительно не имею понятия, как жить дальше; естественно, что я обуза в доме Палтуса и что это ему не нравится. И если – а вдруг? – разгорится во мне горячее желание твердо встать на ноги и мне нужна будет для этого материальная поддержка, то ежемесячно получать ее от малообеспеченного человека было бы ужасно, выше моих сил.

События, однако, развивались самым неожиданным образом и гораздо хуже, чем можно было предположить.

– У меня всего десять йен. – Не страшно, не беспокойтесь, – ответила она. В ее говоре чувствовался кансайский акцент; что-то в мягком голосе умиротворило мое колотившееся сердце. Мне показалось, что она не деньги имела в виду, я услышал в ее словах другое: «Рядом со мной не надо беспокоиться». Сакэ окончательно сняло тревогу, и уже не хотелось ломать комедию. Я открыл ей все без утайки, вплоть до самых мрачных сторон своей жизни. Потом замолк и только пил.

Началось-то все просто из интереса к тайне, в потом шутка эта повернулась так, что покоя не стало;