Цитаты из книги The Wind in the Willows

— Некоторые могли бы посчитать, что кража автомобиля — самое большое из его преступлений. Так оно и есть. Но дерзить полиции тоже недозволительно и тоже заслуживает самого сурового наказания. Предположим, можно дать год за кражу, что достаточно мягко. Скажем, три года за бешеную езду, что, конечно, снисходительно. И пятнадцать лет за дерзость, потому что это была дерзость самого худшего свойства, если судить по тому, что мы слышали тут от свидетелей, если даже вы поверите одной десятой услышанного. Лично я никогда не верю больше одной десятой. Эти числа в сумме дают девятнадцать лет… — Отлично! — сказал Председатель. — Но вам стоит округлить срок до двадцати, чтобы быть уверенным, что вы выполнили свой долг.

Холмы и лощины, карьеры и все скрытые листьями местечки, которые летом казались таинственными копями, интересными для исследования, теперь были печально доступны со всеми их секретами и, казалось, просили пока не замечать их неприкрытой бедности, доколе они снова не наденут свои богатые маскарадные костюмы и не очаруют опять своими прежними обманами. С одной стороны, все это выглядело жалко, а с другой — вселяло надежду и даже подбадривало. Его радовало то, что он по-прежнему любит землю, неприкрашенную, застывшую, лишенную наряда. Он разглядел ее, что называется, до костей, и кости эти оказались красивы, крепки и естественны.

Подобно всем гостиницам, у Гранд Отеля природы есть мертвый сезон. И когда один за другим постояльцы пакуют вещи, расплачиваются, отъезжают; когда в столовой с каждым обедом прибавляется незанятых мест; когда, за ненадобностью, большая часть комнат заперта, ковры убраны, а горничные уволены, — в такую пору зимующие не могут остаться безразличными ко всей этой беготне, прощаниям, громким обсуждениям маршрутов и гостиниц, — к тому, что источник новых знакомств безнадежно иссякает. Они становятся раздражительными, подавленными. Неприкаянными такими… Откуда эта тяга к перемене мест? Жили бы поживали, как мы — в свое удовольствие. Да знаете ли вы, как хорошо здесь в, так называемый, мёртвый сезон?! Как мило проводим мы время друг с другом — мы, знающие очарование здешних мест!.. Все это верно, вы правы абсолютно, и мы завидуем вам, да-да, очень завидуем… но сейчас нам нужно уехать… обязательно: нас пригласили. А вот как-нибудь в другой раз, о! мы, пожалуй… — ой, смотрите: автобус, нам пора! И они уезжают, улыбаясь, кивая нам из окна, и так мы теряем их и долго смотрим перед собой в горьком недоумении…

- Мол, дружище, я просто валюсь с ног. Сказать, что я сплю, все равно что ничего не сказать. Твоя кроватка у той стены? Отлично, тогда я лягу на эту. Ну до чего же хорош твой домик! Все в нем так удобно! Он забрался на кровать, завернулся коконом в одеяло, и сон в одно мгновение скосил его, как жатка скашивает спелый ячмень на полях. Утомленный Мол тоже с радостью укутался и упокоил голову на подушке. Но прежде чем заснуть, крот обвел глазами свою старую комнату. Легкие блики пламени где играли, а где просто лежали на привычных и любимых вещах, давно и неосознанно ставших частью Мола и теперь с улыбкой и без всякой злобы на него взиравших. Мол был теперь в том расположении духа, которое тактичный Рэт спокойно создавал в нем весь этот день. Он ясно увидел, насколько прост и обыкновенен, насколько тесен его дом. Но так же ясно видел он и то, как много этот дом для него значит и какую ценность имеет в жизни каждого его собственное жилище. Крот совсем не хотел расставаться с новой жизнью и с ее обширными пространствами. Он не желал отвернуться от солнца, открытого воздуха и всего, что с ними связано, и смиренно уползти домой, чтобы там остаться. Верхний мир был слишком силен, его тихий зов был слышен даже здесь, внизу, и Мол знал, что он обязательно поднимется на его большую сцену. И все-таки как хорошо понимать, что ему есть куда вернуться, что есть у него свой уголок, наполненный вещами, которые так рады видеть его снова и на которые, придя к ним с добрым словом, всегда можно положиться.

-- Ты просто этого не понимаешь, -- сказала вторая ласточка. -- Сначала начинается какое-то движение внутри нас, где-то глубоко, такое сладкое беспокойство, потом появляются воспоминания, одно за другим, как возвращающиеся из полета голуби. Они влетают в наши ночные сны, потом они начинают кружить рядом с нами днем. И тогда нам начинает очень хотеться поговорить Друг с другом, сравнить наши впечатления, удостовериться, что все, что было, это было на самом деле. Постепенно знакомые запахи и звуки, названия давно забытых мест возвращаются в нашу память и манят нас к себе.

О, лето было роскошной главой в великой книге Природы, если внимательно в нее вчитаться. С бесчисленными иллюстрациями, нарисованными самыми яркими красками! Они изображали весь нескончаемый пестрый карнавал, который разворачивался на берегу реки прекрасными живыми картинами. Первым появился алый вербейник, потряхивая спутанными локонами, заглядывая с берега в зеркало реки и улыбаясь собственному отражению. А потом не задержался и кипрей, нежный и задумчивый, как облако на закате. Окопник белый, взявшись за руки с алым, приполз следом. Наконец однажды утром застенчивый и робкий шиповник тихо ступил на сцену, и каждому становилось так очевидно, как будто об этом возвестили аккорды струнного оркестра, переходящие в гавот, что июнь окончательно наступил. На сцене ожидался еще один персонаж - пастушок, который будет резвиться с нимфами, рыцарь, которого дамы ждут у окошек, принц, который поцелуем пробудет к жизни спящую принцессу - лето. И когда таволга, веселая и добродушная, одетая в благоухающий кремовый камзольчик, заняла свое место, то все было готово на сцене, чтобы летний спектакль начался.

Ах, какой это был спектакль! Сонные звери, укрывшись от дождя и ветра, стучавших в двери, в своих уютных норках, вспоминали ясные рассветы за час до восхода солнца, когда туман, еще не успевший рассеяться, тесно прилегал к поверхности воды. Нырнешь в холодную воду и бежишь по берегу, чтобы согреться. А вслед за этим появлялось солнце, и преображались земля, вода и воздух. Серое становилось золотым, и рождался цвет оттого, что солнце снова с ними. Они вспоминали послеобеденную лень жаркого летнего полудня, когда можно было зарыться в густой травяной подлесок и чувствовать, как солнышко проникает туда маленькими золотыми пятнышками. А потом купание и катание по реке, прогулки вдоль пыльных улочек и по тропинкам среди спелой пшеницы. А после этого, наконец, - длинные вечера, когда завязывались ниточки добрых отношений, возникали дружеские связи, оставлялись планы на завтрашний день. Было о чем поговорить в короткие зимние дни, когда звери собирались возле камина.

Ранние декабрьские сумерки укутали деревушку, в которую они вошли, ступая мягкими лапами по пушистому слою первого снега. В наступившей темноте мало что было видно, разве лишь тускло-оранжевые квадраты по обеим сторонам улицы там, где свет от лампы или очага проливался из окон во мрак внешнего мира. Большинство низких решётчатых окон были не занавешены, и для случайного прохожего обитатели домов, собравшиеся вокруг своих обеденных столов и занятые рукоделием или мирно беседующие друг с другом, отличались особой грацией, недоступной многоопытным актёрам, — грацией, идущей от раскованности, от неведения того, что за ними наблюдают. Вдали от своего дома обоим зрителям в театре жизни слегка взгрустнулось при виде сменяющих друг друга картин: вот чьи-то руки гладят кошку, вот заснувшего на руках ребёнка мать относит в постель, а вот усталый мужчина, сидя в кресле, выбивает о край тлеющего полена остатки табака из трубки.

Но сильнее всего они ощутили чувство дома — своего маленького, занавешенного и спрятанного за стенами мирка, не пускающего к себе заботы и тяготы внешнего мира, — у скромного зашторенного окошка, из которого в ночь лился свет прозрачный и чистый.