Цитаты из книги Тошнота

Бульвар Нуара лишен непристойного выражения буржуазных улиц, которые жеманничают с прохожими.

Нынче вечером я прекрасно вписываюсь в окружающий мир.

обедать с ним охоты у меня не больше , чем лезть в петлю

Дворца Бенареса, терасса Прокажённого короля, храмы Явы с их огромными разрушенными лестницами, когда-то на мгновение отразившись в моих глазах, остались там, на прежнем своём месте. Трамвай, проходящий по вечерам мимо отеля «Прентания», не уносит ведь на своих стёклах отражения неоновых вывесок – на мгновение вспыхнув, он уходит прочь с тёмными стёклами.

Но вот зазвучал голос саксофона. И мне стыдно. Родилось маленькое победоносное страдание, страдание- образец . Четыре ноты саксофона . Они повторяются снова и снова и будто говорят : "делайте как мы, страдайте соразмерно". Ну да ! Само собой, я хотел бы страдать именно так , страдать соразмерно, без снисхождения, без жалости к себе, с такой выжженой чистотой.

Знаю. Знаю, что больше никто и ничто не сможет внушить мне страсть. Понимаешь, начать кого- нибудь любить - это целое  дело. Нужна энергия, любопытство, ослепленность... Вначале бывает даже такая минута , когда нужно перепрыгнуть пропасть: стоит задуматься, и этого уже не сделаешь. Я знаю, что больше никогда не прыгну.

Мне хочется уйти, убраться туда, где я в самом деле окажусь на своем месте, на месте, где я придусь как раз кстати... Но такооо места нет нигде, я лишний.

Четверг Написал четыре страницы. После этого – долгое мгновение счастья. Не вдаваться в размышления о ценности Истории. А то она может опротиветь. Помнить, что маркиз де Рольбон в настоящее время – единственное оправдание твоего существования. Ровно через неделю я увижу Анни.

Еще недавно мсье Ахилл чувствовал себя странным, ему казалось, что он одинок; а теперь он знает: таких, как он, много, очень много, доктор Роже встречал этих людей, он может рассказать мсье Ахиллу историю каждого из них и кто из них чем кончил. Мсье Ахилл всего-навсего казус, частный случай, который легко сводится к некоторым общим понятиям.

Но это не доказано; я начинаю думать, что доказать вообще никогда ничего нельзя. Все это частные гипотезы, опирающиеся на факты, – но я чувствую, что исходят они от меня, это просто способ обобщить мои сведения... Вялые, ленивые, угрюмые факты группируются в том порядке, какой им придал я, но этот порядок навязан им извне. У меня такое чувство, будто в процессе работы я просто отдавался игре собственного воображения.

Он одинок , как и я, но глубже погряз в одиночестве. Вероятно он ждет своей Тошноты или чего-нибудь в этом роде.  Стало быть, теперь уже есть люди, которые меня узнают: поглядев на меня , они думают : "этот из наших". Ну так в чем дело? Чего ему надо ? Он должен понимать: помочь мы ничем друг другу не можем. Люди семейные сидят по домам своих воспоминаний . А мы , два беспамятных обломка, - здесь.

Каких вершин я мог бы достичь, если бы тканью мелодии была моя собственная жизнь.

Теперь я один. Не совсем один. Есть еще эта мысль, она рядом, она ждет. Она свернулась клубком, как громадная кошка; она ничего не объясняет, не шевелится, она только говорит: "нет". Нет, не было у меня никаких приключений.

По-моему, понятие «приключение» можно определить так: событие, которое выходит за рамки привычного, хотя не обязательно должно быть необычным.

Однако на сотню мёртвых историй сохранялись одна-два живые. Эти я вызываю в памяти с осторожностью, не часто, чтобы они не износились.

Есть другое счастье - где- то вовне есть эта стальная лента, узкое пространство  музыки, оно пересекает наше время из конца в конец, отвергая его, прорывая его своими мелкими сухими стежками ; есть другое вреся.

Она расходует свое горе, как скупец. Должно быть , она также скупа и в радостях. Интересно, не хочется ли ей порой избавиться от этой однообразной  муки, от этого брюзжанья, которое возобновляется едва она успевант