Черный монах

«Чёрный монах» — это тот самый рассказ, где Чехов решил изощренно поиздеваться над всеми, кто искренне верит, что нормальность = счастье.

Священный глюк
Главный герой Андрей Коврин — типичный переутомлённый интеллектуал, который приезжает в идиллическую усадьбу, сажает персики, дышит свежим воздухом и… бац! — начинает общаться с чёрным монахом. Не с каким-нибудь скучным святым, а с настоящим, древним, тысячелетним Каспером, который вещает: «Ты — гений, ты избранный, человечество без тебя пропадёт». И Коврин, вместо того чтобы бежать к психиатру, кивает: «Ну ок, логично». И вдруг — о чудо! — жизнь становится яркой, творчество льётся рекой, мир прекрасен, как в рекламном ролике антидепрессантов.

Коврин при этом не дурак: он прекрасно понимает, что монах — галлюцинация. Но делает вид, что это не важно. Типа: «Да, мираж, но какой качественный мираж! Давай ещё поболтаем». Осознанная иллюзия, господа, — это когда ты знаешь, что жуёшь фастфуд, но всё равно наслаждаешься, потому что вкусно.

Чип и Дейл спешат на помощь
А вот тут появляются они — «спасители». Таня — молодая жена, вся такая любящая, заботливая, и папа Егор Семёныч с его персиковыми деревьями. Видя счастливого, вдохновленного мужа, который разговаривает с пустотой, они приходят в ужас. Не потому что ему плохо (ему-то отлично!), а потому что он непонятен.

Они начинают производить принудительный откат его системы до заводских настроек. Кормят его бромом и режимом дня, пока не вытравливают из него всё живое. Из любви, конечно. Из самой искренней, семейной любви они его «вылечивают». Монах исчезает. Эйфория уходит. Коврин превращается в обычного уставшего дядьку, который спивается и тихо умирает в гостиничном номере. Спасибо, родные, за заботу.

Таня потом пишет письмо с перечислением всех его грехов — классика жанра: «Ты был эгоист, ты нас не ценил, ты разрушил мою жизнь». Ага, конечно. Разрушил тем, что был счастлив без вашего одобренного списка дел на день. Чехов здесь просто разводит руками: люди чаще всего убивают чужое счастье из лучших побуждений. А потом искренне удивляются, почему жертва не благодарит.

Корпоративный Бог против стартапа
И вот главный прикол: почему монах — вредная иллюзия, а, скажем, вера в Бога, в прогресс, в то, что персики спасут мир, — это святое и полезное? Потому что первые — коллективные, одобрены большинством, а вторые — личные, наглые, не вписываются в общую картинку.

Общество терпит мифы, только если в них верят все. А если один человек придумал свой миф и от него кайфует — это уже болезнь, извините. Ломброзо бы одобрил: гений и сумасшедший — близнецы-братья. Чехов же ехидно добавляет: да, но без этого «сумасшествия» остаётся только персиковый сад и скука смертная.

В итоге рассказ — это такой тонкий, интеллигентный плевок в лицо всем, кто считает, что главное — чтобы человек был «нормальным». Чехов не морализирует, он просто показывает: вот вам гений, который горел своей иллюзией, как спичка, — ярко и недолго. А вот вам «нормальные» люди — тлеют десятилетиями, сажают деревья и пишут обвинительные письма.

Не ручаюсь строго за хронологическую верность, но рассказ "Ведьма" кажется мне этапным в творчестве Чехова. До этого времени читающая публика знала в его лице в основном автора юмористических и сатирических рассказов. Конечно, уже были попытки творить более серьезную прозу, и они, как впрочем, всё у Чехова, были вполне успешными, те же "Цветы запоздалые" или "Драма на охоте".

Но для меня поздний Чехов, Чехов более глубокий и более мудрый, начинается с этого рассказа. В "Ведьме" еще присутствует некая юмористическая начинка, но она носит исключительно внешний и маскировочный характер, автор же раскрывает глубины великой трагедии - великого греха человеческого - бесславного прозябания в ничтожестве.

Дьячок Савелий Гыкин - классический вариант опустившегося человека, которого на нынешнем "народном" слэнге принято именовать "чмо". Прошу прощения, за некоторую грубость и прямоту, но здесь они более чем к месту, потому что самому Антону Павловичу "попало на орехи" от старших братьев по перу за излишнюю, по их мнению, натуралистичность в изображении Савелия. Резанули многих его немытые ноги с загнутыми ногтями, да и постель с комом вывороченного белья тоже не понравилась.

Но ведь он такой - Савелий этот, ведет он исключительно растительное существование, место и жену получил - считай схватил бога за одно место, больше ничего ему в этой жизни и не надо. Нет в нем энергии на подвижничество хотя бы какое-нибудь, ленив он и ноги мыть (за собой следить) и к генеральше за заступничеством обращаться (робок, людей боится). Так бы и коптил Савелий небо, пока Господь не прибрал бы его, да вот беда - не повезло ему с женой. Нет бы, попалась какая замухрышка типа него самого, вот лепота бы была, вот бы сапоги в пару. Однако ж, подсунул сатана красивую да дебелую, а главное - с запросами какими-то и о себе большого мнения, вот так и несёт от каждого её слова, от каждого жеста, от каждого взгляда; "Не пара я тебе, Савелий! Ой, не пара!"

И что же Савелий? Да ему не привыкать в ничтожестве жить, что же, он видит, что Раиса его не то что не любит, так еще и еле терпит. Но он ленив не только ноги мыть, он и свое "мужнино" право потребовать не смеет, так только украдкой по шее погладит, когда благоверная спит, а если та проснется, гыркнет на него, так он снова в норку свою под одеяло забьётся и ладно.

И так ему с этакой тяготой жить обидно, а обида-то грызет, не дает покоя. Только себя такой человек никогда на ответ не поставит, не он в ничтожестве своем виноват, а... вот Раиса-то и виновата! Что-то больно часто непогодь случается, мужики разные на постой просятся. А ей, бабе молодой да здоровой, всяк иной слаще постылого мужа покажется, и еще острее Савелий чувствует свою убогость.

Вот и выходит, что жена его - ведьма! Этим всё и объясняется, как взыграет в ней кровь, так нет, чтобы его - лицо духовного звания - ублажить, эта окаянная баба начинает небо мутить, ветры крутить, непогоду устраивать - мужиков чужих заманивать. Это всё похоть её бесовская! И что может он поделать, да только пилить день и ночь несчастную, в супружницы ему доставшуюся.

А Раиса-то и впрямь может ведьма. Может и прав в чем-то Савелий. Есть же в ней страсть, есть желание, так отчего же природе не услышать сильный зов и не отозваться градом, ливнем, ураганом? Я пишу, конечно же, сейчас вещи крайне антинаучные, но может быть вам приходилось слышать о таком явлении, как полтергейст, который частенько случается в домах, где живут наполняющиеся страстью подростки? Так что, если и у Раисы что-то подобное присутствует, она сама про то не знает, но притягивает она неутоленной страстью своей к Гуляевскому бугру непогоду.

Убивает беспросветность этого супружеского сосуществования, повязанного местом и чином, удерживает их вместе вязкое болото сословности, и развязаться этот узел может только смертью кого-либо из них. Хотя, как по справедливости, то Савелию надо убираться к праотцам, он и годами старше, и здоровьем хлипче и пропадет он совсем без ухода, а вот Раиса, если одна останется, то, может, и поживет еще.

Очень люблю короткометражку, снятую в 1958 году по этому рассказу, хороши в ней Ларионова с Рыбниковым, играющие Раису и почтальона, но потрясающе бесподобен Эраст Гарин в роли Савелия, когда я перечитываю рассказ Чехова, я почти в живую слышу незабываемый фальцет: "Метель еще только начиналась, а уж я все твои мысли знал! Наведьмачила, паучиха!"

Ну что, на улице уже темно? Темно. Значит, будем считать, что Рождественская ночь уже вступила в свои права. Метели нет, морозец слабенький, ветер еще слабее - ничего особенного - любоваться нечем, поэтому можно отойти от окна и засесть за очередную рецензию. Сегодня самый лучший выбор - писать про "Ночь перед Рождеством" Гоголя, но я уже сделал это когда-то, а повторяться не хочется, зато у меня нет рецензии на чеховский рассказ "В рождественскую ночь". А кто сказал, что нет? Нет - так сейчас будет!

Сравнивать гоголевскую и чеховскую "рождественские ночи" нельзя, одна - красочная сказка со счастливым концом, другая - глубокая драма с трагическим исходом. Сюжетную основу рассказа образовывают сложные и неоднозначные отношения между помещиком Литвиновым, хозяином рыбачьей артели, и его супругой Натальей Сергеевной. Артель Литвинова ушла на лёд Азовского моря, а поднявшийся сильный ветер грозит ломкой льда, следовательно пророчит гибель артельщикам.

Наталья Сергеевна приходит в эту праздничную ночь на берег моря, она вглядывается во мрак и ждёт. Мы нисколько не сомневаемся, что она переживает за мужа, повествование строится таким образом, что не возникает сомнений в такой оценке. Каково же удивление читателя, когда объявляется чудом спасшийся муж, а Наталья Сергеевна вместо демонстрации радости исторгает душераздирающий вопль...

Всё становится ясно из следующего авторского пояснения о том, что стояло за этим криком отчаяния: "замужество поневоле, и непреоборимая антипатия к мужу, и тоска одиночества, и наконец рухнувшая надежда на свободное вдовство". Наталья Сергеевна не за мужа переживала, она пришла на берег убедиться в том, что исполнится её тайная преступная мечта. Она явно сама боялась такого исхода, она и хотела его, и страшилась, в её волнении доминировала неопределенность. Когда же она увидела вскрывшееся море, она приняла свершившееся - судьба сделала свой выбор - теперь она свободна, сомнения отпали. И тут объявляется живой муж, а, значит, возвращается всё то, от чего она искала избавления, и она не смогла сдержать себя.

Это - первая часть "рождественского балета", во второй солирует уже супруг, который переживает такое же крушение обретенного мира, как и Наталья Сергеевна, только с перевернутым знаком. Он-то воспринял появление жены в штормовую ночь на берегу моря как знак её любви, в которой он не без оснований сомневался, он успел поверить в это, у него тоже отпали сомнения, и тут её вопль! Он всё понял, потрясение было настолько сильным, что Литвинов решается на необдуманный спонтанный поступок, садясь в лодку с больным человеком, и выходит в открытое море.

Нешуточные страсти разыгрались в эту святую ночь, поступок мужа заставил Наталью Сергеевну по иному на него взглянуть, происходит мгновенная переоценка ценностей, как бывает в кризисных ситуациях, и теперь уже не вопль разочарования вырывается из её груди, а искренний призыв "Воротись!" И Литвинов почувствовал откровение, заложенное в этом возгласе, но было уже поздно - разгневанное море шутить не любит.

Чехов заканчивает рассказ фразой: "В ночь под Рождество она полюбила своего мужа..." Незавидна участь Литвинова, чтобы доказать свою любовь ему пришлось пойти на самую великую жертву, незавидна и участь Натальи Сергеевны, полюбившей мужа и тут же его потерявшей. Да, напрашивается затасканная поговорка "что имеем не храним, потерявши плачем". С этим понятно, непонятно почему всё это разыгралось именно в рождественскую ночь, и почему она - рождественская ночь - вынесена в заголовок рассказа.

Рождество Христово - второй на значимости праздник в христианской традиции, где Бог есть любовь, так и рождение Бога тождественно рождению любви. Любовь рождается в эту святую ночь, но великая цена стоит за её проявлением. Святость и грех оказываются неразрывно переплетены, любовь и преданность мужа перевиваются с ненавистью и презрением жены, толкая супруга на великий грех - по сути самоубийство.

Рождество Бога причудливо переплетается с Воскрешением, супруг идет на самопожертвование ради искупления грехов жены. Но спасая её душу, он же и наказывает её жесточайшим образом, ибо ей всю оставшуюся жизнь нести на себе крест вины и раскаяния. Если бы её сердце было каменным, и она не отреагировала бы на порыв супруга, возможно, она бы постаралась забыть о нем, и была бы по своему счастлива в неправедности своей, но она успела "полюбить", а это значит, что спасение её в самонаказании её, но только так и работает искупление. Шторм в море отозвался штормом в душе Натальи Сергеевны, и поднявшийся ветер взломал лёд её сердца...