Цитаты из книги Птицы

В кабаре началась погоня. Подыгрывая ей, музыка приобрела лихорадочный мотивчик — даже тип с контрабасом оживился. Посетители кругом были неимоверно заинтересованы зрелищем. То, что вышибала Боргало гнался за кем-то по залу, никого не удивляло — такое здесь случалось едва ли не по пять раз на дню. Всех заботило лишь то, как сильно он отделает бедолагу.
А бедолага тем временем петлял между столиками, подбадриваемый нетрезвыми возгласами и улюлюканьем. Его кренило из стороны в сторону. Он наталкивался на стулья и на других посетителей. Кто-то толкал его — скорее шутки ради, чем злобно.

— Нам нужно за ним! — прошептала Арабелла, как только за ее не-дядей колыхнулась, закрываясь, портьера. — Вставай!
Кое-как поднявшись, Финч выбрался из-за стола и развернулся.
Впрочем, Фриббен Джобиус не успел сделать и шага, как тут кто-то схватил его за руку.
— Эй ты! — рявкнул возникший вдруг неизвестно откуда злющий громила Боргало. — У тебя большие неприятности, приятель! Кажется, ты не тот, за кого себя выдаешь!
— Пустите! Пустите! — плаксиво завопила Арабелла. Люди за ближайшими столиками повернули к ним головы.
Боргало и не думал отпускать. Он крепко сжимал руку девочки своей огромной лапищей.
Финч решил действовать. Он со всей силы пнул Боргало носком башмака в голень, и громила, завопив, прямо как Арабелла секундой ранее, схватился за ногу. При этом он выпустил руку мистера Джобиуса, и тот, покачиваясь и едва не подламываясь в поясе, понесся по проходу между столиками к выходу из зала, схватившись за поля котелка, чтобы тот не слетел.

Изначально идея устроить игру с переодеванием родилась в смышленой финчевой голове, но он пожалел о том, что придумал, почти сразу же, как упомянутое переодевание состоялось. Во-первых, Арабелла оказалась невероятно тяжелой, хотя так по ней этого было и не сказать. Во-вторых, она то и дело пинала его пятками. А в-третьих, ему было душно и мало что видно в щелочку пропущенной пуговицы пальто. Тащить Арабеллу, не теряя равновесие, и при этом не выглядеть подозрительно было той еще задачкой, но постепенно Финч приноровился.
В итоге, несмотря на все неудобства, план удался, и выдуманный Финчем и Арабеллой персонаж, мистер Джобиус (мальчику пришлось смириться, ведь тот уже дважды представился), проник туда, куда вход детям был запрещен. Его не раскусили, более того — ни в чем заподозрили: взрослые такие невнимательные…

— Фу, как вульгарно…
— Фиолетовенькую? — раздраженно спросил живот мистера Джобиуса. — Ты серьезно?
— А что? — возмущенно ответила голова мистера Джобиуса. — Я же не знаю, какие они бывают. Хорошо еще вспомнила, как называется джин, который пьет миссис Поуп.
— Двадцать пять фунтов! — рассерженно продолжал живот. — Хватит разбазаривать мои деньги! Так совсем ничего не останется! Правильно говорит мистер Си из семнадцатой квартиры: «Женщины только и норовят опустошить твои карманы…»
— Если бы я ничего не заказала, это выглядело бы подозрительным. Здесь ведь все пьют и курят!
Живот был вынужден признать правоту головы и промолчал, но тут же нашел, к чему придраться:
— Ты даже имя перепутала. Мы же договорились, что нас зовут Джиббен Фробиус, а не Фриббен Джобиус! Нет такого имени, как Фриббен Джобиус!
— Как будто Джиббен Фробиус есть! — фыркнула голова.
— И вообще — хватит со всеми любезничать и всем представляться! Взрослые так себя не ведут!
— Ой! Как будто ты знаешь, как себя ведут взрослые!

— Здравствуйте, мэм! — сказал посетитель в котелке.
Девушка изогнула бровь.
— «Мэм»? Ну надо же! За сегодня меня еще так не оскорбляли.
Мистер Джобиус дернулся и поспешил извиниться:
— Прошу прощения. Я не хотел вас обидеть. Меня зовут Фриббен Джобиус.
— Хм… Я несоизмеримо счастлива, — проворчала девушка. — Что будете пить?
— Джин «Идлен», будьте добры.
Разносчица сигар тяжко вздохнула. Первое впечатление от этого посетителя оказалось верным: самый дешевый джин, который и вовсе порой называли «Висельным», вряд ли располагал к хорошим чаевым.
— Сигару? — равнодушно спросила она.
— Да, будьте любезны, — сказал мистер Джобиус.
Девушка выжидающе уставилась на него. А тот все также глядел на нее. Устав ждать, разносчица сигар кивнула на свою коробку:
— Какую именно?
Мистер Джобиус склонил голову к коробке и стал выбирать. Сигары там отличались толщиной, длиной, цветом. Выбрать верно казалось просто невыполнимой задачей.
— Вон ту, фиолетовенькую! — наконец, сказал мистер Джобиус.
— Хм… — улыбнулась девушка. — «Брекенли» — хороший выбор, сэр. Хочу похвалить ваш вкус. Сигары по двадцать пять фунтов за штуку берут только настоящие ценители.
Девушка словно забыла, что этот странный посетитель заказал самый дешевый джин. Надежда на чаевые к ней вернулась. Она вытащила из коробки сигару:
— Вам поджечь, сэр? — любезно спросила она.
— Будьте добры, — ответил мистер Джобиус.
Девушка просунула толстый фиолетовый, почти черный, цилиндр в пасть небольшой прожорливой машинки. Клацнула, отсекая головку, после чего ловко поднесла к сигаре горящую спичку, а саму сигару — к губам и несколько раз надула щеки. Из сигары пополз фиолетовый дым.
— Для вас, сэр, — склонившись близко-близко к мистеру Джобиусу, томно прошептала девушка. — Со вкусом моей помады.

— Кто там?! Отвечайте! Или я буду стрелять! У меня… у меня есть револьвер!
Угроза подействовала. Незваный гость явно не хотел быть застреленным.
— Это я, Арабелла! — ответил знакомый голос.
«Или не слишком-то и знакомый? — подумал Финч. — Кто знает, может, это Кэрри мастерски подражает голосу этой курносой рыжей зазнайки?! А что, он на такое был бы горазд!»
— И откуда это у тебя револьвер? — продолжили из-за двери. — Нет у тебя никакого револьвера, маленький врун!
— А вот и есть! — бросил Финч. Его оскорбило до глубины души неверие человека за дверью в то, что он вооружен и к нему лучше не соваться со всякими глупыми вопросами и убийствами.
— Ну да! — ехидно воскликнул обладатель голоса Арабеллы. — И откуда бы ему взяться?!
— Мне мистер Хэмм дал! — непонятно зачем признался Финч. — У него остался со времен войны!
— Нет, ну он точно из ума выжил! — возмутились из-за дверей. — Я еще понимаю безвредные аппараты для дыхания! Но дать ребенку револьвер?!
— Никакой я не ребенок! — воскликнул Финч, но ворчание с этажа продолжалось:
— Может, он бы еще тебе свою бомбу дал?
Финч поморщился. Это был не Кэрри. За дверью действительно стояла Арабелла. Откуда бы Кэрри узнал об аппаратах для дыхания или о бомбе мистера Хэмма? Да и вообще, так занудно и высокомерно ворчать могла только одна на всем свете девчонка. Кэрри точно был выше этого.

— Мадам, а что с третьей малявкой? — тем временем поинтересовался мистер Брэй. — Ну, которая у нас после той, что в Шелли. Она не влезет на заднее сиденье.
— Тогда поедет в багажном кофре.
Финч понял, что она не шутит. Мучения бедных детей начинались еще до того, как входные двери «Грауэнс» за ними закрывались. Приютские клерки были очень плохими людьми, но никого это не заботило. Мнимое неравнодушие взрослых заканчивалось, как только этот бордовый «трофф» отъезжал от дома. На самом деле, эти взрослые испытывали облегчение. А еще гордость за себя: еще бы, ведь они не бросили бедного, несчастного сиротку на произвол судьбы, а вверили его в надежные руки тех, кто о нем позаботится, кто точно не будет засовывать ребенка в багажный кофр, кто не станет кормить его похлебкой из тараканов и ни за что не будет заставлять его работать, пока он не оглохнет от гула и грохота механизмов в подвальных цехах, а «бу-у-у, бу-у-у» однажды не исчезнет совсем, оставив ребенка наедине с тишиной.

— Слушай меня внимательно, маленький уродец, — сказала она. — Когда мы приедем по означенному адресу, ты пойдешь вместе с нами. И будешь широко и радостно улыбаться. Ты будешь выглядеть так, будто все твои мечты совсем недавно осуществились, и ты несказанно счастлив по этому поводу. Ты понял меня?
— Я не буду, — бесстрашно ответил Финч. — Я всем расскажу, какая вы злобная.
Она поглядела на него с презрительной самодовольной улыбкой, размахнулась и отвесила ему пощечину. Финч вскрикнул и схватился за щеку.
Подручные мадам Гриппен расхохотались.
— Ну давай, — проговорила она негромко, отцеживая слова, как яд. — Плачь. Мне так нравятся детские слезы…
— Не буду! — упрямо сказал Финч.

— Что ты помнишь? — спросила мадам Клара. — О том вечере, когда мы с тобой вышли на прогулку?
— Не очень много, — признался мальчик. — Оно вспоминается по чуть-чуть.
— Да, воспоминания возвращаются иногда, — покивала она. — Но люди считают их обрывками сказочного сна или фантазиями. Ты помнишь наш разговор о них? О жителях города — таких, как мисс Кнауэ, мадам Воррта и прочие…
— Не совсем. — Финч, как мог, напряг память, но ничего не пожелало вспоминаться. — А что это за существа?
— Это не-птицы, — сказала мадам Клара.
— Да, я понял, что это не птицы.
Мадам Клара резко остановила коляску и взглянула на Финча предельно выразительно.
— Не испытывай мое терпение, Финч из двенадцатой квартиры! — Ее маска хладнокровия пошла трещинами. — Даже ты не можешь быть настолько недалеким, чтобы слово в слово повторять свои же глупости! — Она так крепко сжала ручку коляски, что та даже скрипнула. — Хорошо! Все! Ты-таки добился своего, утомительный ребенок! Я знаю, что ты снова сунешь свой нос, куда не просят, и этот разговор снова состоится. И я просто не переживу еще раз слушать те же вопросы и выносить твои глупые комментарии.

— Того мальчишку вы тоже предупреждали? — пробурчал Финч и сразу же почувствовал, что, кажется, перегнул палку.
Но мадам Клара выглядела всего лишь грустной. Она не собиралась кричать на него или отчитывать.
— Напротив, — сказала она глухо. — Я пыталась быть строгой воспитательницей. Няней, которая следит за каждым шагом ребенка. Я не позволяла ему и на дюйм отступить от заданий, занятий, расписаний. Так, мне казалось, я уберегу его от ошибок, от непоправимых вещей, от разочарований, которые извратят его душу. А еще, — она презрительно поморщилась, — я ему втолковывала: «Ты не должен забывать о вежливости, почтительности, манерах»… Вежливость, вежливость, вежливость, будь она неладна. Я добилась своего — могу собой гордиться: воспитала вежливого, почтительного убийцу. И теперь я понимаю, что нужно было поступать по-другому. Не пытаться уберечь его от всего… Он был таким хорошим. Он был моей надеждой. Горечь очерствила его сердце. Утрата ожесточила его разум. Он не понимает, что делает, и пожалеет о своих поступках. Но будет слишком поздно.