Цитаты из книги To The Lighthouse

Уютно устроились в кроватках, словно птички среди зарослей вишни и малины, обсуждают всякую чепуху — что услышали за день, что сорвали в саду. И все свои маленькие сокровища...

Море волнуется, не зная покоя, и, если кому-то пригрезится, что на берегу он сможет найти ответы на свои вопросы и развеять сомнения, если кто-то скинет одеяло и отправится бродить по песку, никакое божественное вмешательство не призовет ночь к порядку и не заставит мир указать курс мятущейся душе. 

Ибо наше упорство заслуживает лишь мимолетного взгляда, лишь временного облегчения в тяжком труде.

Она летела как птица, как пуля, как стрела, движимая неизвестно каким желанием, пущенная неизвестно кем и в какую цель. 

Как можно судить других, думать про них? Как можно складывать первое со вторым и заключать, испытываешь ты к человеку симпатию или неприязнь? 

Как будто в морской воде их застывшие на берегу мысли оживали и отправлялись в свободное плаванье, и тела испытывали буквально физическое облегчение. Синева пульсировала, сердце расширялось с ней вместе, и тело пускалось вплавь, через миг врезалось в колючую черноту мятущихся волн и замирало.

У любви – тысячи форм.

филантропия (примочка к больной совести, средство для ублажения любопытства)

"Все мелочи дня липли к этому магниту;душа очищалась от мусора. "

У неё за книгой такой благостный вид. Приятно было думать, что все убрались и оставили их одних. Смысл жизни не только в постели, подумал он, снова возвращаясь к Бальзаку и Скотту, к английскому роману и французскому роману.

(она кинула взгляд на потолок, как бы опасаясь, что оттуда посыпятся книги), говорил, что Вальтера Скотта в наше время читать невозможно.

Вечно дёргается из-за собственных книг- будут ли их читать, хороши ли, почему не становятся лучше, да что обо мне скажут?

Теперь у неё часто это потребность-подумать; нет, даже не то что подумать. Молчать;быть одной.

... муж метался взад-вперёд по террасе, нечто сродни сразу песне и карканью....

Он застыл подле урны со стекающими геранями. Да сколько же человек из тысячи миллионов достигали последней буквы? Разумеется, предводитель обреченной надежды может задать себе этот вопрос и ответить, не подводя соратников-землепроходцев: «Наверно, единственный». Единственный в поколении. Так можно ль его упрекать, что он не этот единственный? Если он честно трудился отдавая все силы, покамест стало уже нечего отдавать?

Она его спросила, про что пишет книги отец. "Субъект и объект и природа реального", — сказал Эндрю. И на её: "О господи, да как же это понять?" — "Вообразите кухонный стол, — сказал он, — когда вас нет на кухне".

Не всем быть Тицианами, не всем быть Дарвинами; с другой стороны, неизвестно ещё, были б у вас Тицианы, были б у вас Дарвины, если б не было нас, обычных людей.