Цитаты из книги Костюм Арлекина

Вечером, на поминках, страшно было, что судьба есть, а утром еще страшнее сделалось оттого, что ее нет. Ведь если существует судьба – значит, кто-то думает о тебе, и ты уже не одинок на свете.
Увы, одинок!

— В том, что неестественность положения рождает чудовищ. — Я думал, их рождает сон разума, — усмехнулся Сафонов. — Ваш вариант — частный случай моего, — заметил Иван Дмитриевич, — ведь состояние сна для разума является неестественным.

Водочки в трактире выпил, и, верите ли, ни в одном глазу, весь хмель в обиде сгорает…

Тощий человечек с заросшим рыжеватой щетиной блеклым питерским лицом, он спал.

Если верно, что о достоинствах мужчины нужно судить по женщине, которая его любит, в данном случае — по Стрекаловой, то не настолько плох был покойный князь, чтобы устраивать этот дикий карнавал над его гробом.

— По фамилии судя, он — чех, — заметил Иван Дмитриевич. — Не важно, слуги империи не имеют национальности.

— Подайте чернильницу! Он был прикован к своим ежечасным докладам государю, как раб к веслу галеры. Взмах, еще взмах. В промежутках не оставалось времени сообразить, куда движется судно.

Оказывается, на балу во дворце государь увидел Монтебелло и спрашивает: «Довольны ли вы моей полицией?» Тот отвечает: «Очень, ваше величество, доволен, полиция это беспримерная. Утром она доставила украденный у меня сервиз, а накануне поздно вечером камердинер мой сознался, что этот же самый сервиз заложил одному иностранцу. Он и расписку мне представил, так что теперь у меня будет два сервиза».

- Это место тебе барыня нашла? Стрекалова? - Она. - И сама часто здесь бывала? - Иной раз бывала. - А зачем? - Поди, без меня знаете. Покойник был мужчина видный, у неё тоже самое главное, как у всех баб, - не поперёк.

Мой Иван Дмитриевич – персонаж литературный, а не исторический, я наложил на его образ свои представления об идеале, тут уж ничего не поделаешь – все мы хотим сделать наших любимых лучше, чем они есть. Это весьма распространенная и далеко не худшая форма насилия над жизнью.

людям всегда хочется думать, что счастьем они обязаны лишь самим себе, а не чьему-то постороннему вмешательству.

Это был особенный, чисто российский демократизм, уравнивающий чины и сословия: всяк норовил заняться не своим делом.

– Письмо, написанное карандашом, подобно разговору вполголоса, – улыбнулся Левицкий.

— По игральным судьбы не узнаешь.
— А я их, — улыбнулся Левицкий, — перед тем сквозь дверную ручку продел. Так-то, цыганки говорят, можно и по игральным.

...людям всегда хочется думать, что счастьем они обязаны лишь самим себе, а не чьему-то постороннему вмешательству. Каждый настоящий мужчина в одиночестве подбирает ключ к своей розе, и каждой женщине обидно думать, что с ней-то все было по-другому.

— Ты ночью-то спала? — спросил Иван Дмитриевич. — А ты как хочешь, чтобы я тебе ответила? Тебе что приятнее будет услышать — что я беспокоилась и не спала или что дрыхла без задних ног? — Ну, если выбирать между моим мужским тщеславием и твоим здоровьем, я выбираю последнее. — Тогда считай, что спала. — А на самом деле? — Под утро немного вздремнула, — призналась жена.

Вечером, на поминках, страшно было, что судьба есть, а утром еще страшнее сделалось оттого, что ее нет. Ведь если существует судьба, значит, кто-то думает о тебе и ты уже не одинок на свете.

...Иван Дмитриевич посмотрел на кошку. Пушистая, с щегольскими панталончиками на задних лапках, она медленно шла вдоль стены с тем особенным выражением на морде, которое всегда вызывает уважение к этому зверю: кажется, в любую минуту жизни он точно знает, куда направляется и зачем.