Цитаты из книги Эвмесвиль

Schlange, «змея»: sch — — — lange: «шшш», выражающее робость перед мгновением, и его «долгое» — lange— развертывание. В « золоте» неутоленная жадность, « з», в « солдате» жадность утихомирившаяся, « с», подчеркивают силу желтой, сверкающей гласной « о».

Случайности и произвол начинаются уже в царстве молекул.

Человек без истории есть, собственно, тот, кто потерял свою тень.

Здесь, в Эвмесвиле, человеческая масса неисторична, элита же - мета-исторична, то есть большинство людей ведут вегетативное существование и лишь немногие пытаются осмыслить происходящее.

И чем старше он становится, тем более ранние слои собственной экзистенции вскрывает.

Доверчивость — это нормально, это кредит, за счет которого живут государства; без нее они не просуществовали бы даже самый короткий период.

Великие мысли рождаются в сердце, говорит один старый француз; можно было бы добавить: и терпят крушение в мире.

Зло всегда становится тем ужаснее, чем дольше оно остается в безвоздушном пространстве.

Когда мы наделяем прошлое жизнью, нам выпадает счастье совершить преодолевающий время акт, который намекает на возможность преодоления смерти. И если этот акт удастся, значит, можно себе представить, что когда-нибудь и в нас некий бог вдохнет новую жизнь.

Обязанности историка трагичны; в конечном счете ему приходится иметь дело со смертью и вечностью. Отсюда его копание в мусоре, его кружение вокруг могил, его неутолимое стремление к источникам, его робкое вслушивание в сердцебиение времени.

Отличительный признак великих святых, а таких можно по пальцам пересчитать, — что они ухватывают самую суть явлений. То, что нам ближе всего, обычно остается невидимым, поскольку скрыто в человеке; нет ничего труднее, чем объяснить самоочевидное. Но если удастся обнаружить его, открыть заново, то высвободится огромная взрывная энергия. Антоний первым осознал силу Одинокого, Франциск — Бедного, Штирнер — Единственного. «В сущности» каждый из живущих на свете — одинокий, бедный и единственный.

(...) Историку следует избегать рассмотрения истории как с биологической или экономической, так и с философской точки зрения; его наука гуманна; история — точно так же, как человек, — не может быть ни объяснена, ни сублимирована. Быть историком — значит смотреть в глаза самому себе.

Чем дальше позади себя ты оставил закон и обычай, государство и общество, тем больше печёшься о собственной чистоте.

Бедняк, если он мыслит не паразитически, не желает иметь дело с государством, под каким бы предлогами оно ему не навязалось.

Тот, кто не похож на других, не может быть равным им

Должно быть, существует тесное родство между преследуемым и тем, кто его преследует.

Днём все видят одно и то же, во сне же каждый своё.

«У морали свой путь развития, не всегда ведущий по восходящей линии. Но есть вещи, которые в один прекрасный день становятся попросту невозможными. Так мы теряем и вкус к какому-то определенному кушанью — вероятно, потому, что когда-то оно казалось нам слишком вкусным».

Поставленный перед выбором, любой приговоренный, безусловно, предпочел бы короткий срок лишения свободы — пусть даже в условиях, опасных для его здоровья, — двенадцатилетнему заключению. Это заложено в природе вещей: всякий человек предпочитает опасный кризис вялотекущей хронической болезни.