Цитаты из книги We

Это все равно как заткнуть рукою дуло – и думать, что можно удержать выстрел.

Но почему же во мне рядом и «я не хочу» и «мне хочется»?

Если бы вам сказали: ваша тень видит вас, все время видит.

По стеклянным ступеням мы поднялись наверх. Все – под нами внизу – как на ладони…

Кроме того, я уверен: раньше или позже всякую нелепость мне удастся включить в какой-нибудь силлогизм. Это меня успокаивает, надеюсь, успокоит и вас.

– Да ведь и правда я болен, – сказал я очень радостно (тут совершенно необъяснимое противоречие: радоваться было нечему).

Я обернулся. Она была в лёгком, шафранно-жёлтом, древнего образца платье. Это было в тысячу раз злее, чем если бы она была без всего. Две острые точки - сквозь тонкую ткань, тлеющие розовым - два угля сквозь пепел. Два нежно-круглых колена...

... на всех был я – капли меня, расплавленного, переплеснувшего через край.

Без нее завтрашнее солнце будет только кружочком из жести, и небо – выкрашенная синим жесть, и сам я.

И что это за странная манера – считать меня только чьей-то тенью. А может быть, сами вы все – мои тени. Разве я не населил вами эти страницы – еще недавно четырехугольные белые пустыни. Без меня разве бы увидели вас все те, кого я поведу за собой по узким тропинкам строк?

Отчего же ты думаешь, что глупость - это нехорошо? Если бы человеческую глупость холили и лелеяли веками так же, как ум, может быть, из нее получилось бы нечто необычайно драгоценное.

Есть идеи глиняные – и есть идеи, навеки изваянные из золота или драгоценного нашего стекла. И чтобы определить материал идеи, нужно только капнуть на него сильнодействующей кислотой. Одну из таких кислот знали и древние: reductio ad finem

Весна. Из-за Зеленой Стены, с диких невидимых равнин, ветер несет желтую медовую пыль каких-то цветов. От этой сладкой пыли сохнут губы - ежеминутно проводишь по ним языком - и, должно быть, сладкие губы у всех встречных женщин (и мужчин тоже, конечно). Это несколько мешает логически мыслить.

И будто комната у меня - не четырехугольная, а круглая и без конца - кругом, кругом, и все одно и тоже, и нигде никаких дверей.

И что это за странная манера - считать меня только чьей-то тенью. А может быть, сами вы все - мои тени.

Вы, конечно, правы: я – неблагоразумен, я – болен, у меня – душа, я – микроб. Но разве цветение – не болезнь? Разве не больно, когда лопается почка?

Но самым невероятным мне всегда казалось именно это: как тогдашняя — пусть даже зачаточная — государственная власть могла допустить, что люди жили без всякого подобия нашей Скрижали, без обязательных прогулок, без точного урегулирования сроков еды, вставали и ложились спать, когда им взбредет в голову; некоторые историки говорят даже, будто в те времена на улицах всю ночь горели огни, всю ночь по улицам ходили и ездили.

«И тут я понял. Смех - самое страшное оружие... Им можно убить всё...даже убийство.»

Арифметически-безграмотную жалость знали только древние: нам она смешна.

«Она — из-под крылатого шлема, не отрывая глаз от бумаги, тихо: — …Вчера вечером пришла ко мне с твоей запиской… Я знаю — я всё знаю: молчи. Но ведь ребенок — твой? И я её отправила — она уже там, за Стеною. Она будет жить…»