Цитаты из книги The Help

Если бы Господь рассчитывал, что белые и цветные будут проводить столько времени рядом, он сделал бы так, чтоб мы не различали цвета.

Ты самая смышлённая в классе [...]. И если хочешь сохранить это, единственный способ - читать и писать каждый день.

Не столь много нас разделяет. Между нами не такая уж большая разница. Совсем не такая значительная, как мне представлялось.

И тут она произносит их, именно так, как надо. — Я добрая, — говорит она. — Я умная. Я важный человек. Прижимаю к себе маленькое горячее тельце. Я словно получила от нее драгоценный подарок. — Спасибо, Малышка.

Джонни ласково улыбается в ответ и не шипит: «Я же тебе говорил», а шепчет: — Ты выглядишь роскошно. Но если вдруг замерзнешь, то можешь набросить мой пиджак.

Но тут в мужские руки впиваются ноготки жен, тоже уставившихся на это явление, и мужские лбы тут же хмурятся. В глазах, впрочем, сожаление — по поводу неудачного брака (она никогда не позволяет мне повеселиться), воспоминаний о юности (и почему я не поехал в Калифорнию тем летом?), о первой любви (Роксанна…). Все это занимает не более пяти секунд, а затем остаются лишь пристальные взгляды.

Белая леди никогда ничего не забывает. И не остановится до самой вашей смерти.

"если… книжку напечатают и все узнают, кто мы такие? – спрашивает робкая Винни. – Как ты думаешь, что с нами сделают? <...> Брат моего мужа… ему отрезали язык. Некоторое время назад. За то, что рассказывал людям из Вашингтона про ку-клукс-клановцев. Думаете, нам тоже отрежут язык? За то, что говорили с вами? Отрежут язык… Боже, мне это не приходило в голову. Я-то боялась тюрьмы, ложных обвинений, штрафов…".

На столе в золотой рамке стоит фотография мисс Сели и мистера Джонни у алтаря, и я решаю рассмотреть поближе, что он за мужчина. Надеюсь, жирный и коротконогий – на случай, если придется убегать.

Когда вы совсем ребенок, вам задают лишь два вопроса - как тебя зовут да сколько тебе лет, и отвечать нужно правильно.

Однажды у меня было очень тяжело на душе, я, наверное, думала, что есть много того, из-за чего стоит огорчаться, - бедность, холодная вода, больные зубы, всякое такое. Но он обнял мою голову, крепко прижал к себе и долго-долго не отпускал. Когда я подняла голову, то увидела, что он тоже плачет, и он...сделал то же самое, что я сделала для тебя, так что ты поймешь. Он прижал палец к моей ладошке и сказал...попросил прощения.

Вы не должны судить себя по тому, как эта женщина на вас смотрит.

Все любезны, вежливы и два часа напролет только и делают, что соглашаются друг с другом. Ничего интересного.

Малышка идет обнимать маму, крепко, почти отчаянно, но мисс Лифолт, та уже роется в сумочке и отталкивает дочку. Похоже, это не слишком огорчает Мэй Мобли, она привыкла — и вот это для меня тяжелее всего.

Открой мне, как научить Малышку быть доброй, любить себя, любить других, пока я еще с ней…

Я — за машинкой пишущей, изливая на бумагу то, что не хватает духу произнести вслух.

Молнией проносится воспоминание о Чарльзе Грее, единственном поцелуе в моей жизни. Как я отодвинулась тогда, решив отчего-то, что поцелуй предназначался не мне.

Наверное, у меня «зависимость». Любимое словечко мистера Голдена. «Все зависимые — идиоты».

А для кого я пишу-то, — усмехается она. — Господу не соврешь.

“I wash my hands, wonder how an awful day could turn even worse. It seems like at some point you'd just run out of awful.”