Цитаты из книги 人間失格

Мне ужасно хотелось напиться, чтобы как следует отоспаться, но не было денег.

Вообще говоря, я не могу найти в себе сил уединенно прозябать в этой комнатушке. Когда я оставался в ней один, мне всегда казалось, что сейчас кто-нибудь сюда вторгнется, нападет на меня, и потому старался уходить из дому – что-то делал в упоминавшемся выше движении, вместе с Хорики ходил по злачным местам, пил дешевое сакэ и так далее; учебу тоже почти забросил, занятия живописью тоже прекратил.

гулять «дешево, но сердито»

А когда я покупал что-нибудь в магазине и платил за покупку, у меня темнело в глаза (не от моей скаредности, нет!).

Свой «химерический» стиль я утаивал, на школьных занятиях старался красиво изображать красивое и не переходить границ посредственности.

«А получилось неплохо», – одобрял я свою работу, но не мог показать ее никому, кроме Такэити: опасался, что люди выведают мое самое сокровенное, не хотел, чтобы меня от чего-нибудь предостерегали, боялся и того, что в портрете не увидят меня и сочтут его очередной блажью шута, страшился, что он вызовет только хохот, а это было горше всего…

Что-то внутри меня оборвалось в этот миг. Уже потом, гораздо позднее, я понял, что именно тогда передо мной разверзлась пропасть, в которую я до сих пор падаю.

Если у них случалось свободная минута, они – та и другая – поднимались на второй этаж в мою комнатку, и это каждый раз приводило меня в неописуемый ужас.

«Обожать… Быть обожаемым…» До чего же пошлые слова, что-то в них есть легковесное, самодовольное даже; стоит в любой торжественной ситуации прозвучать этим словам – и на глазах рушится величественный храм, чувствуешь полную безучастность; а вот если выразиться по-другому – не «бремя обожания», а, скажем, «беспокойство от любви», - то величественный храм останется непоколебимым. Странно, но я так чувствую.

Если все мои попытки окончатся безрезультатно, останется только желать его смерти – вот о чем я неотступно думал. И все же я и помыслить не смел о том, чтобы его убить. Не раз я мечтал быть убитым, но никогда не замышлял убить кого-нибудь. Да потому хотя бы, что это значило бы осчастливить ненавистного врага.

Однажды я написал сочинение (по своему обыкновению в чрезвычайно грустных тонах), повествующие о том, как мать взяла меня с собой в Токио […]

«Главное – заставлять людей смеяться, - рассуждал я, - и тогда им не особенно бросится в глаза мое пребывание вне того, что они называют жизнью; во всяком случае, мне не следует становиться бельмом на их глазу; я – ничто, я – воздух, небо». Все более укрепляясь в этом мнении, я отгородился своими чудачествами от семьи, самым отчаянным образом паясничал даже перед слугами – кстати, гораздо более, чем родные, загадочными и нестерпимыми для меня людьми.

Чем чаще я думал об этих вещах, тем меньше понимал и тем больше беспокойство терзало меня.

Из этого следовало, что я ничего не смыслю в предназначении человека. Мое понимание счастья шло вразрез с тем, как понимают его другие люди, и это становилось источником беспокойства, которое не давало мне спать ночами, сводило меня с ума. Так все-таки, каково же мне: счастлив я? Или нет? Часто, еще с детства, люди называли меня счастливчиком, мне же, наоборот, казалось, что как раз их жизнь куда благополучнее, а моя – просто адская.

Теперь он уже не улыбается. Лицо вообще ничего не выражает. Впечатление такое, будто человек, грея гад жаровней руки, медленно-медленно угасает. Чем-то зловещим, большим несчастьем веет от этого снимка.

Не знаю, как это определить, но кроме экономических отношений в сутолоке человеческого мира есть, по-видимому, ещё что-то, и оно чудовищно.