Цитаты из книги Идиот

– Вот это лучше будет, – прибавила Аделаида. – Князь ведь за границей выучился глядеть. – Не знаю; я там только здоровье поправил; не знаю, научился ли я глядеть. Я, впрочем, почти все время был очень счастлив. – Счастлив! Вы умеете быть счастливым? – вскричала Аглая. – Так как же вы говорите, что не научились глядеть? Еще нас поучите.

– Не он польстил, а я польщена.

"… Быть смешным даже иногда хорошо, да и лучше: скорее простить можно друг другу, скорее и смириться…"

Смирение есть страшная сила.

Нашлись толпы благородных дев, алчущих и жаждущих законного брака, и чего же лучше: аристократ, миллионер, идиот - все качества разом, такого мужа и с фонарем не отыщешь, и на заказ не сделаешь!

Разве помогать… не признак нравственной силы?

А знаете, чего вы боитесь больше всего? Вы искренности нашей боитесь больше всего, хоть и презираете нас!

<…> Улица стала наконец производить во мне такое озлобление, что я по целым дням нарочно сидел взаперти, хотя и мог выходить, как и все. Я не мог выносить этого шныряющего, суетящегося, вечно озабоченного, угрюмого и встревоженного народа, который сновал около меня по тротуарам. К чему их вечная печаль, вечная их тревога и суета, вечная, угрюмая злость их <…>?

Рай на земле нелегко достается.

...русское сердце в состоянии даже в самом враге своего отечества отличить великого человека!

...ни одного мгновения на копейки ценить нельзя, и иногда пять минут дороже сокровища.

Потому что сердце главное, а остальное вздор.

Кажется, столько присутственных мест в государственной службе, что и подумать страшно; все служили, все служат, все намерены служить,- так как бы, кажется, из такого материала не составить какой-нибудь приличной компанейской пароходной администрации?

• Наверное, то, что в двенадцатом столетии только монахов и можно было есть, потому что только одни монахи и были жирны, - заметил Гаврила Ардалионович.

- Какие мы еще дети, Коля! и... и... как это хорошо, что мы дети!

Кулачный господин при слове "бокс" только презрительно и обидчиво улыбался, и с стороны, не удостоивая соперника явного прения, показывал иногда, молча, как бы невзначай, или, лучше сказать, выдвигал иногда на вид одну совершенно национальную вещь — огромный кулак, жилистый, узловатый, обросший каким-то рыжим пухом, и всем становилось ясно, что если эта глубоко-национальная вещь опустится без промаху на предмет, то действительно только мокренько станет.

А я все-таки стою за осла: осел добрый и полезный человек.

Сострадание есть главный и, может быть единственный закон бытия всего человечества.