Цитаты из книги Искусство легких касаний

Путь к дереву познания, как и на заре истории, лежит через грех.

– Боже, как грустна наша Россия, – вздохнул Федор Семенович.

– Грустна, – согласился Ринат Мусаевич. – Но сдаваться не надо. Мы ведь не просто так со спецконтингентом катаемся, Федя. Мы с людьми по душам говорим на понятном им языке, воспитываем… Ныряем в народ на всю глубину его. И сегодняшний твой рассказ тоже как-то отзовется. Упадет в копилку. Люди, глядишь, немного человечнее станут, глаза приоткроют. Капля камень точит.

- Наши предки имели дело с серьезными технологиями, - говорит он задумчиво. - Мы же играем в пустые игрушки, запуская одни галлюцинации исследовать другие... Мало того, что в этом нет смысла, на это не хватает никакого времени - даже с учетом того, что время тоже одна из наших галлюцинаций.

бухинг

А мы в этом петушином раю работаем адом. Едем в своем тюремном вагоне и думаем, что масть держим. А вагон этот катит по большой синей и круглой планете, где про нас ничего даже и знать особо не хотят.

К тому же на рыночной площади, где гуляют голые короли, постоянно выступают веселые жонглеры, фокусники и прочие колумнисты, делающие вид, что все в порядке…

Голова не хотела думать словами.

Взросление – это утрата возможностей. Только дело не в том, что шлагбаумы закрываются. Они, может, и не закрываются. Просто в жизни каждый день надо делать выбор, находить себе путь. А если прошел под один шлагбаум, уже не сможешь под другой.

Человек, мол, живет для удовольствия и наслаждения. Любой человек, бедный или богатый, живет только и единственно ради него. Потому что люди так устроены, что иначе жить не смогут и не станут. Просто у разных социальных классов эти удовольствия разные. Во всяком случае, внешне. Но та часть человеческого мозга, которая их испытывает, совершенно одинаковая.

Бляди без страха и упрека, которые даже за пять минут до атомного взрыва будут работать над своим резюме.

Социальный лифт дернулся и полетел в шахту.

Эта книга нашептана мультикультурным хором внутренних голосов различных политических взглядов, верований, ориентаций, гендеров и идентичностей, переть против которых, по внутреннему ощущению автора, выйдет себе дороже.

В двадцать первом веке пора уже допереть, что совесть не химера, а медийная презентация.

– А телегипнотизеры и экстрасенсы – это одно и то же? – спросил Иван. Акинфий Иванович поглядел на него и улыбнулся. – Какой же ты еще молодой, – сказал он. – Для простоты можно считать, что да. Но есть нюансы. Телегипнотизер – это экстрасенс национального масштаба. Если посадить перед камерой экстрасенса, получим телегипнотизера.

– Э сютю некзисте па! Димва пурква жекзисте ре! Тимофей, знавший немного по-французски, засмеялся. – Что он поет? – спросил Иван. – Если бы ты не существовал, – ответил Тимофей, – скажи, зачем тогда быть мне? – «Ты» – это кто? Бог, что ли? – спросил Андрон. Тимофей пожал плечами. – Ну и че он, экзисте? – не успокаивался Андрон. – Кто? – Про кого поют. – Не знаю, – ответил Тимофей. – Джо Дассен, который эту песню пел, все обдумал и умер. Так что, наверное, не экзисте.

А русское уголовное наказание <...> по своей природе родственно древнекитайской пытке и заключается в том, что человека надолго запирают в клетку со специально выдрессированными системой садистами и придурками, которые будут много лет издеваться над беднягой под веселым взглядом представителя власти...

Когда я гляжу на горы, – сказал он, – у меня часто такое чувство, что это… Чьи-то постройки.
– Да, – кивнул Валентин. – Понимаю. Я тоже вчера древнюю стену видел. В смысле, не настоящую, конечно. Скалы. Просто похоже на развалины.
– Какие-то допотопные пирамиды, – продолжал Иван. – Немыслимо старые гробницы. Построенные кем-то великим.

Национальностей лучше не касаться, а то можем случайно кого-то обидеть.

– Истории для того и существуют, – ответил Тимофей, уже всерьез ощутивший себя журналистом, – чтобы их рассказывать. Иначе это несправедливо.
– По отношению к кому?
– К историям.