Цитаты из книги Искусство легких касаний

«Голгофский уверен в своей неотразимости и миссионерствует неутомимо, как св. Павел в Кесарии»

«Человек, пишет Голгофский, это биологическая платформа, которую захватил Разум, вытеснив всех прежних богов-арендаторов двухкамерного мозга («devils of unreason», как сочно назвал их Альфред Хичкок в фильме «Spellbound»).»

«Решил валить оттуда побыстрее. Первым делом, как известный работник прокуратуры, вымыл руки.»

В России главное, что надо уметь - это сделать морду кирпичом и молчать. ... Если ты у себя в личном столыпине промолчишь, так и в России у тебя все нормально будет.

Искусству верного обращения с кошкой нужно учиться всю жизнь. То же кажется и думающего ума.

Разум изнутри - это и есть мы сами. Это наша система мотивов, целей, рационализаций и так далее. ... тень не просто превращает нас в рабов, а сразу же старается убить в нас все то, что не является...

Завтрак оказался приличным: свежие фрукты, мюсли, местный кислый сыр, яйца с беконом. Вот только в хлебе было что-то тревожное – его мелкие серые ломти наводили на мысли об армии и тюрьме.

– В чем заключалась ваша работа? – спрашивает Голгофский. – Я была комсомолкой, – отвечает Альбина Марковна. – Честная, прямодушная. Всей душой стремилась в коммунизм. И начальство все знало. На мне обкатывали передовицы перед тем, как запустить их в печать.

Развитие и усложнение мозга привело к тому, что «голоса богов» постепенно стихли, сменившись обычным внутренним диалогом. Но та часть мозга, которая слушала, ещё сохраняет свои функции – и именно к ней, предполагает Голгофский, и взывают различного рода откровения.

«Два мексиканских картеля, – цинично поясняет Голгофский, – вряд ли начнут войну из-за термитника, но могут годами отжимать друг у друга территорию, где он вспучился…»

Уточка одет под пожилого московского хипстера: такой сразу затеряется не то что в толпе, а в вагоне метрополитена или даже лифте.

Уточка 023 – это остроносый и остроусый чернявый мужчина лет сорока-пятидесяти; в нем чувствуется что-то, как таинственно формулирует Голгофский, «гуннско-сарматское» (интеллектуал калибром поменьше сказал бы просто – «похож на молдаванина»).

Голгофский продолжает деликатно доить скудное вымя информатора.

Опыты де Сада, как мы знаем, были быстро и решительно пресечены – у него были могущественные покровители, но даже они не помогли, когда вмешался Бонапарт, тоже ярый адепт Разума (крайне важного помощника для любого амбициозного артиллериста).

Мне фифти фифти, что в сумме один хрен.

Голгофского – справедливо, на наш взгляд – обвиняют в мизогинии. Он подходит к женщинам совсем не так, как следовало бы в двадцать первом веке. Он любит их телесно и индивидуально, а не общественно и коллективно в лице их идейно-политического авангарда, то есть в прогрессивном смысле не любит вовсе. А это, как ни крути, мизогиния и есть – причем отягченная объективацией.

Метаниям русского интеллекта в парижских переулках посвящено без малого двести страниц. Они заполнены в основном метафизическими спекуляциями и отзывами о ресторанах – все это мы с удовольствием пропустим. Отметим только, что именно здесь встречается самый длинный абзац во всей книге: «понос сознания на целых пять страниц», как выразился один из критиков.

– Слушайте, а давайте ему забашляем, чтобы он нас туда отвел, – сказал Иван. – Нормально забашляем. Пусть рога эти покажет.
– Да врет он все, – засмеялся Тимофей. – Ты что, поверил?
– Ну врет. Но красиво же. Прямо Лермонтов в ссылке. По-любому надо будет ему пузырь хорошего вискаря купить. Заслужил.