Цитаты из книги Черные орхидеи

Истинный характер женщины лучше всего раскрывается в стрессовой ситуации.

Видели бы вы, как он оскорбился! Можно было подумать, что он Наполеон, а она попросила его развернуть войско оловянных солдатиков в детской.

И он набросился на нее. Он был вежлив и дружелюбен, но атаковал со всех сторон. И во второй раз за эту ночь юная особа женского пола оставила его с носом. После часа тяжелой работы он не получил даже намека на то, что сокрыто в ее черепной коробке – подозрение, факт или результат дедукции. Я тоже не получил. Но она что-то скрывала и была достаточно умна, чтобы заметить, что Вулф знает это и пытается расколоть ее.

Сол, в своем поношенном коричневом костюме – он никогда не носит пальто – и с коричневой кепкой в руке, выглядел как ветеран войны, живущий на пособие, а между тем он владел двумя домами в Бруклине и слыл лучшим детективом к западу от Атлантики.

– Я не хочу есть, – сказала она слабым голосом. – Я не могу есть.

Она съела семь колбасок, невзирая на всю свою скорбь. Колбаски минюи, приготовленные Фрицем, и самого Ганди сделали бы гурманом.

Обе мои руки были заняты багажом, так что на крыльце я пропустил ее вперед и попросил позвонить, чтобы Фриц открыл нам. Он впустил нас и помог ей снять пальто с таким видом, с каким метрдотель помогает герцогине Виндзорской. Одна из самых прекрасных вещей, которую можно сказать о Фрице, – это то, что в его глазах любое существо в юбке – леди.

Меня зовут Арчи Гудвин, и я работаю на Ниро Вулфа. Моя машина на улице, и я отвезу вас к Вулфу для небольшого разговора. У него самое большое сердце в мире, помещенное в тонну жира.

Я пошел на кухню и умял две пачки крекеров с молоком, болтая с Фрицем и вдыхая запах колбасок, которые тот готовил. Поедать крекеры с молоком и при этом обонять аромат колбасок минюи – все равно что обнимать в кинотеатре провинциальную девчонку, глядя, как на экране зажигает Хеди Ламарр. Я попросил Фрица оставить мне немножко, если я задержусь, и уехал.

Вздох, который испустил Вулф, когда поместил свои габариты в изготовленное по специальному заказу кресло, по глубине и продолжительности мог бы побить все прежние рекорды.

Я подошел к Пэрли Стеббинсу, устроившемуся на стуле возле двери в приемную, и ободряюще ухмыльнулся ему. Он всегда чувствовал себя неуютно со мной или с Вулфом, а уж с нами обоими одновременно и вовсе был на грани нервного срыва.

...everybody with a drink, including Mister, only his was non-alcoholic, or I wouldn't have stayed. What that bird would have done with a couple of Martinis under his fur would have been something to watch from an airplane. - Archie Goodwin

There is nothing in the world as indestructible as human dignity. That woman makes money killing time for fools. With it she pays me for rooting around in mud. Half of my share goes for taxes which are used to make bombs to blow people to pieces. Yet I am not without dignity. - Nero Wolfe

Я сунул бумажку ему под нос. Первым импульсом Кремера было отшвырнуть ее прочь, но ни один полицейский, пусть даже он инспектор, еще ни разу не отказался взглянуть на письменный документ. Поэтому он схватил ее и хмуро уставился в строчки.

Меня осенило бы раньше, если бы не всякие помехи, телефонные звонки и тому подобное, но в конце концов все сделалось очевидным, как губная помада.

– Фотография обвиняемой, если она вам нужна, там, под пресс-папье, – сказал я. – Девушке очень хотелось заполучить ее обратно. Пока меня не было, она даже стащила ее и спрятала в место, пожалуй, слишком пикантное, чтобы упоминать его в вашем присутствии. Мне удалось вернуть фотографию, каким образом – не важно.

Слуги? Нет, их не стоит принимать во внимание, сказала Бесс. Ни один слуга у нее долго не задерживался, а значит, ни один не мог успеть проникнуться к ней достаточной ненавистью. Услышав эту фразу, я понимающе кивнул, так как читал в газетах и журнальных статьях об аллигаторах, медведях и других беспокойных обитателях ее дома.

Пока она выкладывала факты, Вулф позвонил, чтобы принесли пива, и теперь сидел, откинувшись на спинку кресла и закрыв глаза. Впрочем, когда она рассказывала о почтовой бумаге и пишущей машинке, один глаз он все-таки приоткрыл.

Я начал подозревать, что либо не сумел проникнуть в тайные глубины ее души, либо ум ее несколько ограничен, но не поймите меня превратно – я все еще был предан ей. Даже с этим каменным лицом она была прекрасна. А за пищей для ума я могу сходить и в библиотеку.

Но он не выдержал. На следующий день за ланчем его зависть и любопытство наконец вылились через край. Он отставил чашечку кофе с видом человека, готового ради Великого Дела перенести все трудности и испытания, и сказал мне:

– Приготовь седан, пожалуйста. Я поеду туда, чтобы взглянуть на все это безобразие.