Цитаты из книги Голем

Еще в университете мне попадалось под руку множество глупейших книг, невольно приходится впадать в дурацкую форму изложения.

Едва я сделал два шага по комнате, моя походка сразу стала тяжёлой и чужой. Это походка человека, который постоянно находится в положении падающего.

«Этот мир существует только для того, чтобы мы думали о его гибели, – говорил отец, – тогда, только тогда начнется действительная жизнь». Я не знаю, что он подразумевал под словом «жизнь», но я чувствую иногда, что будет день, когда я как бы «проснусь». Хотя и не могу себе представить, в каком состоянии. И этому, думается мне, должны предшествовать чудеса.»

«С усилием стиснул я зубы и задержал в груди кричащую боль, разрывавшую мое сердце. Я понял. Милостивая рука задержала поток моих воспоминаний. Ясно стало теперь в моем сознании все то, что внес в него короткий проблеск умчавшихся дней: любовь, слишком большая для моего сердца, годами разлагала мои мысли, и ночь безумия стала бальзамом для больного духа.»

Если бы я солгал, я бы создал причину в мире, ибо у меня был выбор,-- когда же я совершал убийство, я не создавал никакой причины, просто освободилось следствие давно дремавших во мне причин, над которыми у меня не было никакой власти. Итак, руки мои чисты. Я рождаюсь для свободы тем фактом, что духовное начало, склонив меня к убийству, казнило меня. Люди, посылая меня на виселицу, отделили мою участь от их судеб.

Разумеется, нет такого нелепого объяснения, которое не находило бы одобрения у современных ученых.

Подлетел ворон к камню, похожему на кусок сала, и подумал: авось тут удастся чем-нибудь полакомиться. Не найдя ничего, чем можно было бы поживиться, улетел ворон прочь. Так и мы, подобно ворону, кружащему над камнем,– мы, греховодники,– оставляем аскета Гаутаму, когда теряем к нему интерес.

Ледзь толькі я вымавіў гэта імя, як зверху данізу разадралася завеса. Я думаў, што ад гора ўпаду на падлогу. Сутаргава сціснуў пальцы і стагнаў, кусаючы сабе рукі: толькі б зноў не бачыць, Божа нябесны, благаў я, дай, як раней, жыць у глыбокім сне.

Имя её бродило в моей крови и превратилось в невыносимую таинственную ласку.

Непостижимый дух греха бродит по этим улицам днем и ночью и ищет воплощения.

- Зачем мне бежать из тюрьмы, - робко обратился я к нему, - ведь я не виновен. - Это не значит, что не надо бежать! - возразил мне прекрасный Венцель, выпучив глаза от удивления.

Я пыталась им объяснить, что для меня в Библии, как и в других священных книгах, самое значительное, существеннейшее - чудо, и только чудо, а не предписание морали и этики. Эти предписания являются лишь скрытыми путями к чуду. Но они возражали мне лишь общими местами, боясь откровенно признаться, что на почве религии они верят только тому, что могло бы содержаться и в уложении гражданских законов. Стоило им только услышать слово "чудо", как им становилось не по себе.

Потоки воды стекала с крыш и бежали по лицам домов, как ручьи слез.

Каждый день после похорон Вассертрума я сижу на его могиле и прислушиваюсь к себе, пытаясь понять, что мне делать дальше. Я думал, что уже знаю, но подожду еще, пока внутренний голос, говорящий во мне, не станет ясным и чистым, как родник. Мы, люди, преисполнены скверны, и постоянно нужен долгий пост и бдение, пока нам не станет внятен шепот нашего сердца.

Предоставим делу идти своим чередом. Хотя и говорят — умный человек предвидит события, но мне кажется, умнее тот, кто не торопится и ожидает всего.

Дни, похожие друг на друга как две капли воды, тянулись серой, умопомрачительной кошмарной в своей беспросветной монотонности чередой. Вселенское пыточное колесо времени с медлительностью садиста продолжало свое бессмысленное и безысходное вращение.

...жизнь показалась мне глупой сказкой об индейцах и перестала быть действительностью

Мне казалось, что я не вынесу скорби. Я ломал себе пальцы, стонал, кусал себе руки, только бы снова исчезнуть.– Господи, только бы жить в летаргическом сне, как до сих пор! – умолял я.

Я ничего не ответил. У меня настолько исчезло желание двигаться, что мне не пришло даже в голову шевельнуть губами.

Всякая креатура в мире сем есть не что иное, как предвечный символ, преоблаченный во прах.