Цитаты из книги Псоглавцы

Хитрые ловушки придумывают умные люди. А простые ловушки придумывают умные звери. Какие-нибудь псоглавцы...

У этого мира прошлое не имеет никакой цены, потому что в настоящем оно присутствовало только постыдной и мучительной разрухой.

Какой же это замок, если у всех есть ключи?

– «Настоящие, как в кино», – повторил Роман Артурович. – Ёмкий оксюморон для современной культурной ситуации.

Кирилл поднял багор. Рукоять его была выкрашена в красный цвет. Видимо, багор забрали с пожарного щита. Но Кирилл вспомнил другое: в какой-то старинной армии солдат одевали в красные рубахи, чтобы в бою не пугал вид крови, чужой или своей.

Её лицо не изменилось, не дрогнуло, оставалось бесстрастным. Лиза наконец-то показала Кириллу ужас деревни Калитино, и на фоне смятения Кирилла её чувства превратились в ледяное ожесточение. Этот ужас – куда большая тайна, чем нагота в постели, и сейчас Лиза отдавалась Кириллу уже по-настоящему, потому что лечь в постель – это просто близость, а спасти того, кто от тебя отрёкся, – это любовь.

Это было мучительное сочетание, как скрежет железа по стеклу, и от него, как от скрежета, передёргивало плечи. Человек и зверь. Лощёный, откормленный трэш Голливуда – и дикая, быдлячья реальность сдохшего совка с его загаженными церквями, хрипатой блататой и суровыми машинами. И в то же время это сочетание оказалось столь же органичным и естественным, как доллары и уркаганы, и от его убедительности сердце рвалось из груди, колотясь вместе со стуком колёс.

Это всё было из другой жизни – из жизни деревни, умирающей в полуразрушенном государстве.

– Папка… ушёл из зоны. Кирилл не сразу понял. То есть – ушёл из зоны? Он же здесь жил, а не сидел… Но до Кирилла дошло: а чем само Калитино отличалось от зоны, если здесь нет свободы встать и уйти? Нищая деревня – та же зона. Ну и что, что можно бухать? Невелика радость.

– У Грозного армия была – с собачьими головами и мётлами. Вот ихнего святого так и нарисовали. Мурыгину было всё ясно про Псоглавца, вопросов не возникало. Кирилл подумал, что правда о Псоглавце, святом Христофоре, в деревне не только не известна никому, но даже и не интересна.

– Да какая же там церковь? Её закрыли, рази не видел? Там ни служб не проводили, сколько себя помню, и батюшки сроду не было… Она в зоне стояла. Мало ли чего уголовники там намалевали. Грех над святыми образами изгаляться. За то и покарал господь нашу деревню.

– Говорили, кажется, что перед войной несколько баб здешних рожали детей с мордами, как у собак. Но это понятно, к большой войне, примета.

Но отдаться этой физической неудержимости – значит, жить как в деревне Калитино: если скучно, то бухаешь, если беден, то воруешь, кто не нравится – того бьёшь, а захотелось бабу – насилуешь соседку.

И Лёха, и Лиза, похоже, не раз испытали всё это. Лёха напивается, вламывается в дом к Токаревым, выгоняет Раису Петровну, пытается изнасиловать Лизу, Верка пытается вытащить мужа, Раиса Петровна не пускает Верку, потому что лучше уж Лёха получит своё, чем психованная Верка пырнёт дочь ножом, и Лёха получает своё, и Лиза лежит и плачет, а Лёха уходит домой, и Верка по дороге бьёт его и материт на всю деревню, которой эта пьеса уже давно поднадоела.

А здесь, в Калитино, всё не так. Здесь словно бы в воздухе невидимые руины. И дело вовсе не в деревенских алкашах, не в нищете. Здесь какое-то осатанелое, раскольничье, дикое упрямство: мы сдохнем от цирроза, по пьяни порубим друг друга топорами, сгорим в торфяных пожарах, но не будем жить иначе, не будем делать свою жизнь лучше. Здесь люди ходят на двух ногах, носят штаны и говорят, но живут неизменно, как животные, – не зря, видно, их предки поклонялись человекозверю.

– Церковь догадалась, что Псоглавец – языческое божество, и при Петре Первом запретила изображение святого Христофора с собачьей головой. Его можно было рисовать только с человеческой. А почти все иконы и фрески или уничтожили, или перерисовали.

Волосы бабёнки были жестоко выбелены до синтетического отлива, а лицо – смуглое, загорелое.

Успокойся. Успокойся. Не дёргайся. Дай произойти тому, что задумано не тобой, но для тебя…

— Сколько патронов? — Тринадцать для врагов, один для себя.