Цитаты из книги Волхв

Мысли мои ненадолго погрузились во тьму, в ту область, где мой жизненный опыт ничего не значил, где обитали призраки. For a few moments I had let my mind plunge into darkness, into a world where the experience of all my life was disproved and ghosts existed.

– Значит, этому теперь в Оксфорде учат? Читать книгу с конца?

Но не почудилось же мне? Я не мог заснуть по меньшей мере час. Ничего не происходило; строить догадки не имело смысла. Я вступил в зону чуда. Soon it was as if I had imagined everything. I lay awake for at least another hour. Nothing more happened; and no hypothesis made sense. I had entered the domaine.

Еще до рассвета я понял: со мной произошло то, что верующий назвал бы обращением. Before the night was ended I knew that I had had what religious people would call a conversion.

Между нами было что-то общее. Это не просто моя фантазия; в ней, как и во мне, заключалось нечто – связующая пуповина, о которой мы, конечно, не смели заговаривать, но чувствовали ее оба. And there was some bridge between us. It was not all my imagination, this something came from her as well as from me—a joint umbilical cord, something we dared not speak of, of course, yet which we both knew was there.

Он не избежал многих обычных недостатков своего ремесла. Кичился собственной методой, своими учениками. К бездарным относился с убийственным сарказмом, к талантливым – с ангельским терпением. Но музыкальное образование у него было прекрасное. He had many of the traditional faults of his kind. Vain of his methods and vain of his pupils. A sarcastic agony if one was not talented, and a painstaking angel if one was. But he was a very learned man musicologically.

В литературе занимательность – пошлость. Fiction is the worst form of connection.

кучка восемнадцатилетних оболтусов, изучавших языки по той причине, что успехов в естественных науках от них ждать не приходилось a small group of eighteen-year-old duds who were doing languages only because they were hopeless at science

Допрыгался! Я прикусил губу. Будь на моем месте кто-нибудь другой, я первый посмеялся бы над ним. And that was that; I bit my lip. If anyone else had been there I should have had to laugh.

Заметив, что стол накрыт на двоих, я конфузливо замешкался на углу, чувствуя типично английское желание улизнуть. I noticed the twoness of the tea table, and stood by the corner, embarrassed, aware of a trite English desire to sneak away.

Я медлил, без страха ожидая, пока что-нибудь подтолкнет меня к будущему. I felt myself in suspension, waiting without fear for some impulse to drive me on.

Я уже притерпелся к тому, что двух не слишком сообразительных школьников зовут Сократом и Аристотелем, а недужную старуху, прибиравшую в моей комнате, – Афродитой, и потому удержался от улыбки. I had become far too used to hearing not conspicuously brilliant boys called Socrates and Aristotle, and to addressing the ill-favored old woman who did my room out as Aphrodite, to smile.

Стихи и смерть, внешне противоположные, означали одно: попытку к бегству. To write poetry and to commit suicide, apparently so contradictory, had really been the same, attempts at escape.

На той страшной неделе внезапно наступила весна. Suddenly, in that same terrible week, the Greek spring was with us.

Казалось, граница света и тени поделила остров надвое; и расписание уроков, позволявшее уходить надолго лишь по воскресеньям или с утра пораньше (занятия начинались в половине восьмого), бесило, как короткий поводок. It was as if the island was split into dark and light; so that the teaching timetable, which made it difficult to go far except at weekends or by getting up very early (school began at half-past seven) became as irksome as a short tether.

Теперь я знал, чего я стою. Я понимал, что отныне и навсегда заслуживаю лишь презрения. Я был и остался глубоко несчастным; но не был и никогда не стану настоящим; как сказал бы экзистенциалист, равным себе. I re-evaluated myself. I saw that I was from now on, forever, contemptible. I had been, and remained, intensely depressed, but I had also been, and always would be, intensely false; in existentialist terms, unauthentic.