Письма к Милене

А вообще все так и есть, как я написал. Когда я пишу тебе, о сне и мечтать не приходится – ни до, ни после; когда не пишу, то по крайней мере могу заснуть – самым хрупким сном, на час, не больше. Когда я не пишу, я чувствую только усталость, печаль и тяжесть на душе; когда пишу, меня терзают беспокойство и страх. Мы ведь умоляем друг друга о сострадании: я молю тебя позволить мне укрыться, забиться куда-нибудь, а ты – но сама эта возможность безумна, ужасно абсурдна.

Самые красивые - глубокие, проникновенные, чувственные - истории любви и эпистолярные романы, как известно, пишут не они - мастера слова, признанные стилисты метафор, повелители букв, прирожденные психологи и любимые всеми классики. Вовсе нет. Их пишет жизнь - чернилами из горьких слез, крови, несбывшихся, столь хрупких надежд, разочарований и детских восторгов, чернилами, в которых так много всего перемешано, что не распутать, не развязать: нити симпатии, прочно вплетенные в привязанность и дружбу, и то самое притягательнее слово на букву Л - только не вслух, между строчек...

Поэтому, вероятно, и не питала я никогда особой нежности и слабости к вымышленным романам в письмах. Кому и зачем они нужны, когда есть Марлен Дитрих и Ремарк - протянутые сквозь время строчки, связавшие столь непохожих, столь разных, тех, кому и не суждено было быть вместе - Иван Сергеевич Тургенев и несравненная Полина Виардо (ах, если б однажды добраться и до переписки двух замечательных поэтов двадцатого столетия, Марины Цветаевой и Бориса Пастернака; надеюсь, в наступившем году моя давняя мечта наконец-то исполнится...)?

Теперь же в моем сердце поселилась новая пара и новая - прекрасная в своем пронзительно-трагическом звучании - история любви, соединившая когда-то, уж больше ста лет тому назад, Прагу и Вену. История любимого по книгам, обожаемого со времен моего студенчества Франца Кафки и его возлюбленной Милены Есенской, которым тоже вместе быть - увы и ах! - было не суждено...

Думаю, что все же правильным было мое решение знакомиться прежде с художественным наследием классика, а уж затем - с его биографическими вещами. Так, в 22-м открыла для себя потрясающие по невероятному трагизму, внутреннему надлому его дневниковые записи разных лет. Сейчас же, вместе с "Письмами к Милене", словно открыла для себя новые грани его многообразной, такой противоречивой творческой натуры... Хорошо, что узнала я его изначально по "Замку" и "Процессу", ведь думается сейчас, очарованная его лиричной перепиской, искала бы того же в его прозе - и не нашла. Искала бы ту нежность, легкость, романтичность, придыхание, бесконечное уважение к женщине и восхищение красотой. Искала бы, вчитываясь между строк, как я люблю и умею, но не находила бы все равно: в прозе их по минимуму, по максимум - здесь, в пожелтевших от времени и лет истрепанных страничках ежедневных писем.

Кафка здесь непривычен, не для всех, тот же меланхолик с мрачным взглядом на жизнь, но совершенно иной - глубоко-личный, интимный, точно не для всех. Пишущий то, что никогда не предназначалось для чужих глаз и ушей (подозреваю, что и переписка эта опубликована была вопреки его воле, стараниями того же друга, Макса Брода). Кафка восторженный, улыбающийся, шутящий, радостно ожидающий нового дня - ведь в нем его ждет очередное письмо или же телеграмма от близко-далекой женщины, ставшей в какой-то очень краткий промежуток вечности едва ли не самым родным, близким и, главное, понятным для него созданием. Франц, этот робкий интеллигент, бесконечно деликатный, тонко чувствующий себя и других, едва ли не впервые радуется жизни... Удивительное чувство при прочтении этих страниц небольшой по объему книжечки (думаю, она точно станет для меня главным открытием этого месяца): с настороженностью относилась я вначале чтения к корреспондентке Кафки. Милена не вызывала у меня антипатии, просто нечестным мне казалось (уж слишком я люблю его произведения!) вступать в отношения с мужчиной, не разобравшись прежде в отношениях с собственным мужем. Счастливого финала отчаянно хотелось для этой пары, прекрасно понимала, что желание мое - из сферы невозможного. А к середине и к финалу книги была ей даже благодарна, ведь это была женщина, вдохнувшая жизнь в погребенного под тяжестью проблем, мук, страхов гениального, но такого неуверенного в себе человека. Женщина, подарившая надежду на счастье, показавшая, что любовь может быть вот такой - странной, непостижимой, но все же взаимной...

Им не суждено было вместе идти по жизни, делить одну комнату и дом, растить детей, зато их пути навечно переплелись в столь красивой книге, дарящей надежду на это чувство и всем читателям...

"Для меня ужасно то, что происходит: мой мир рушится, мой мир встаёт из руин. Я не жалуюсь на то, что он рушится, он давно уже шатался, я жалуюсь на то, что он встаёт снова, на то, что я родился на свет, - и на свет солнца жалуюсь тоже" - в этом весь Кафка.

Милена Есенская - так звали одну из возлюбленных Кафки.Она его омут. Она его муза. Она его вечно больное сердце. Она - мысли, переживания и чувства. Она его оголённый нерв, который всегда болит. Благодаря ей и появился этот сборник и неоконченный роман "Замок". 
У меня конечно нет привычки читать чужие письма. Но в этом случае, если это стало достоянием, то почему бы и нет.
Уже не один раз говорила тут, что читательские отношения с Францем Кафкой у меня мягко говоря - не складываются, честно говоря - я его не понимаю.
Оказывается, все просто. Кафка такой и в жизни, как и в своих романах. Постоянно страдающий от неопределенности, безысходности, прибывающий в вечной депрессии и страхе. Он с этим живёт, и каждый день внутри него происходит борьба, борьба с самим собой. И это отражалось в его творчестве.
Тут, в письмах, вся его душа вывернутая наизнанку. Тут другой Кафка, которого я раньше не знала.
Решила перечитать "Превращение". Думаю теперь мы подружимся. И пожалуй цитата, которая зацепила больше всего
"И, когда я говорю, что ты для меня самое любимое, пожалуй, это тоже не подлинная любовь; любовь — то, что ты для меня нож, которым я копаюсь в себе".
Единственный минус, это что письма все без обратного ответа, и каждый раз останется только догадываться, что ему отвечала Милена.

Вечер. За окном, одинокий клён на ветру, словно бы передразнивает мою жизнь. То затихнет, то вновь заплачет, весь дрожа, словно бы внезапно что-то вспомнив. Мне одиноко и грустно: я поссорился с любимой. От неё давно нет писем. Я скучаю по ней и смотрю старый пронзительный фильм: Человек на луне (1991). Старшая сестрёнка учит целоваться, младшую: на тыльной стороне ладони. Младшая спрашивает: а если я в Тот самый момент, всё забуду?

- Ты просто доверься себе, и всё получится (с улыбкой сказала старшая).

- Ну.. если я доверюсь себе, то разлечусь на 1000 000 осколочков нежности.

Мне кажется, письма влюблённых, это и есть — 1000 000 осколочков нежности. Словно от нежности и тоски по любимой в ночи, само собой разбилось окно (у него мы так часто томимся по любимому человеку, словно окно — это подлинная икона любви, с распятой красотой природы и её вечной печалью) и 1000 000 осколочков замерли в воздухе, и шелестят тихим блеском в темноте на ветру, так что со стороны кажется, из окна растёт зацветшая веточка сакуры, или крыло ангела, который прилетел к кому-то: на свете есть бесприютные ангелы, как и души. Мне так нравится представлять Кафку на луне. Это так.. естественно в своём безумии. Когда у меня бессонница и я думаю о любимой, лёжа в постели и смотря на луну в окне, я люблю населять луну — Достоевским, Набоковым, Толстым, Сартром, Платоновым, Цветаевой… И когда я засыпаю, они стоят апокалиптической кучкой на луне, как на очень странном митинге во время второго пришествия и что-то кричат мне. Толстой мне машет кулачком и борода у него так мило трясётся, словно уставший ребёнок от смеха, прижавшийся к материнской груди. Но Кафка, Кафка.. он словно был рождён для луны. А может быть и на луне. И письма у него — лунные. В этом смысле он похож на Андрея Платонова, написавшего однажды любимой: У меня никого нет, некуда пойти, и никто не поймёт меня. Моя родина — Луна. Я люблю тебя.

Кафку хорошо представлять эдаким повзрослевшим, экзистенциальным и, чуточку аутичным Маленьким принцем на луне. Вместо розы — аленький жучок. Он склонился на колени, и гладит его со слезами на глазах, что-то беззвучно шепча. В письмах к Милене, есть прелестный эпизод, словно бы приснившийся его повести «Превращение» (жизнь Кафки тем удивительна, что она словно бы разом, с каким-то мрачным упоением, снится различным героям его произведений.. словно бы мстя за что-то.). Кафка сидит в кресле на чудесном солнечном балкончике и читает письмо от Милены. Как это часто бывает, когда мы читаем письма от любимых, наш взгляд становится нежным лунатиком, и сам собой, идёт куда-то, «разговаривая» сам с собой с блаженной улыбкой, нарушая все мыслимые и немыслимые законы природы, гравитации, ласково блуждая по потолку, карнизу книжной полочки, весне на обоях..

Взгляд Кафки задержался на жучке, лежащем на полу: он лежал на спине и не мог подняться. Кафка решил, что хорошо бы помочь ему.. Но зачитался, и когда вновь перевёл взгляд на жучка, он уже не двигался, и Кафка, с мрачноватым энтузиазмом пишет, что увидел редчайшее явление естественной и тихой смерти. Пробежала ящерка, словно ангел (зелёный! с хвостом!), задела жучка и жучок ожил. Я улыбнулся, читая это.. Разумеется, Кафка так и не понял, что это не он увидел редчайшее чудо, а — мы, читатели, словно астрономы, смотря в телескоп на далёкую планету, где просияла таинственная жизнь.

Разумеется, никакой ящерки в мире не было до того, как Кафка сел читать письмо от любимой. Она (ящерка, не любимая), родилась творческой мыслью Кафки и проявилась в мире, прозрачно и тепло пробежав даже по ладоням читателя. Ящерица — существо с даром регенерации. Она может восстановить утраченный хвост. Читая иные письма от любимых своих, у нас порой не только вырастают крылья, и даже хвосты (рога? ибо в нас томятся ангелы и бесы), но и утрачиваем мы что-то бесконечно важное, трепетное — частичку души, крылья, и мы хотим во что-то превратится и вновь отрастить, — вернуть, — себе утраченную душу: себя!

Быть может, на примере Кафки — а может и вообще, на влюблённых с разбитым сердцем? — ангелы ставят эксперименты. По их чудесной логике, если изъять двух влюблённых с земли, и переселить их на луну, чтобы они жили вне безумия и пошлости всего земного, и оставить их так лет на… 1000, то со временем, под светом боли и любви,двое влюблённых сами собой превратятся во что-то неземное, чудесное, немыслимое, что превышает даже воображение ангелов. Читая письма Кафки к любимой — или.. перечитывая свои, со смуглым ангелом, мне казалось, что влюблённые вот-вот в кого-то превратятся от муки любви.

Хочется исповедоваться перед читателями моей рецензии и моими друзьями. Настало время. Мне кажется, что я… маньяк. Не просто маньяк, а — маньяк-ангел. Да-да, бывают и такие. Просто бывают ангелы-лунатики и они бесприютно блуждают по миру и влюбляются в земных женщин, возвращаются на небеса и им снятся странные, постыдные сны, и они стыдятся в раю лиловых цветов и томятся по чему-то чудесному.

Судите сами: однажды ночью, я преследовал молодого человека и девушку. Они обернулись. Я — грациозно и талантливо превратился в фонарь. Снова иду за ними… девушка оборачивается: я превращаюсь в шумящую на ветру листву высокого осеннего клёна. Чихаю, с непривычки быть клёном и птицы вылетают из моей головы, словно мои тёмные и развратные мысли. Девушка улыбается. Её обнимает молодой человек и они идут дальше. Я приближаюсь к ним в тёмной арке, похожей на крыло уставшего ангела, заснувшего в неудобной позе в переулочке осени: люди могут перележать руку, и не чувствовать её. Ангелы могут перележать крыло, и в эти мгновения они становятся чуточку.. падшими, бескрылыми. А влюблённые? Могут перележать любовь и нежность писем: есть в них что-то от белоснежных крыльев среди звёзд.

И вот — мне стыдно об этом писать!, — я набрасываюсь на худенького молодого человека в тёмном пальто. Девушка с каштановыми волосами, от страха превращается в лужицу, с отражёнными в ней дрожащими звёздами. Я убегаю.. Молодой человек лежит на асфальте возле лужи и смотрит на звёзды в небе. Возле него белеют разбросанные письма, словно заблудившиеся и сошедшие с ума следы убийцы. Письма повсюду: в воздухе замерли и не двигаются, на асфальте, в лужице, в звёздах.. Кажется, это душа молодого человека покинула тело. Этот молодой человек — Кафка. Девушка — Фелиция.

Пару лет назад я читал чудесные письма Кафки к Фелиции. И вот, теперь я читаю письма Кафки к Милене.. Словно я преследую несчастного Кафку и набрасываюсь на него в переулке… и вдруг становится видна вся его любовь, как душа: так ангел видит душу умирающего: Всю, душу, не вмещающуюся в жизнь. Боже мой.. на моих ладонях, коленях — душа Кафки. Его жизнь и любовь. Я сейчас… в кого-то превращусь от нежности и боли. Любимая зайдёт в спальню, а посреди постели растёт и шелестит алой листвой — клён. И лужица возле постели, в которой отражаются звёзды (за окном — день).

При чтении писем авторов, встаёт экзистенциальный вопрос, не наивно-детский — ах, как стыдно, словно в замочную скважину подглядываю! Может и ангелы на нас так смотрят.. с той стороны замочной скважины любви или снов. Ещё одна маленькая исповедь. Постыдная: когда я был подростком и мастурбировал по ночам в постели, мне было стыдно, словно я пишу какое-то личное и нежное письмо, и это письмо — видят другие! Кто? Да хотя бы дух моей умершей бабушки, душа собачки Жучки, не говоря уже про ангелов. Иной раз я накрывался одеялом с головой — с душой! — и «писал» письмо девочке с удивительными глазами, цвета крыла ласточки, и мне до ужаса казалось, что в моей комнате, возле постели, стоит моя бабушка, качающая своей седой головой. Жучка весело сидит у её босых ног и машет своим пушистым, рыжим хвостом, а у потолка — ангелы, с яркими и узорными крыльями, как венецианские люстры. Было в этом всём что-то кафкианское до жути. Когда я с девочкой возвращался домой со школы, недалеко от стройки, и на меня лаяли собаки (мне казалось, что именно на меня), то я краснел до ушей от стыда, словно душа Жучки всё рассказала собакам о моём ночном грехе, а девочка смотрела на меня своими дивными, чуточку разными глазами, чайного цвета, и улыбалась ласково: словно бы и ей, жучка и ангелы, всё рассказали. Но я отвлёкся..

Итак, при чтении писем возникает два экзистенциальных вопроса: как читать? Как человек, или — как ангел? (оптика ангела, словно он смотрит в телескоп на планету-рай, или.. планету-ад, или в прошлое). Если как человек — то читать письма с чистого листа, не зная, кто такая Милена. Словно ещё сегодня утром её не было на свете, и вот, как Незнакомка Блока, она нежно подсела за столик письма (накрытый на двоих! Кафка опаздывает..), и её душа постепенно проявляется перед тобой.. Если читать как ангел — то нужно что-то узнать о Милене, узнать её жизнь и любовь, узнать.. как она умерла. А потом вернуться к письмам, словно ангел, к спящему человеку.. и, обнять его крылом, словно одеялом в зябкой ночи жизни.

Кафка познакомился с Миленой, когда она переводила на чешский, его рассказ — Кочегар. Их любовь стала постепенно разгораться. Обычный ад любви на земле: он вот-вот женится. Она — уже замужем. И любовь между ними, как бесприютный ангел, Милена где-то писала: У Кафки нет способности жить. Он словно нагой среди одетых.. Любопытно, что Милена писала статьи для журналов мод, и эти тексты порой походили на письма к Кафке (бывают тексты, которые словно говорят с кем-то, а сами думают о чём-то своём, ласково улыбаясь). Влюблённые знают, что можно и рецензию написать и стол накрыть и простой чай утром сделать так нежно.. что это будет похоже на письмо: быть может ангелы на небесах так и пишут письма? А мы и не замечаем: качнулась веточка клёна за окном, улыбнулась на ветерке сизая юбочка незнакомки, любимая мне приснилась.. в виде сирени: это всё письма любви.

Милена, её милое существование, словно бы стало одеждой, для обнажённой и озябшей души Кафки. Что было потом? Письма ангелов. Боль ангелов. — жизнь. Вот идёт дождик, тени листвы от клёна на стене, качаются и бредят, кричат. Зажёгся свет в окне и погас, и другое окно зажглось… звёзды мерцают на небе и словно выстукивают светом — sos. Это просто ангелы переписываются и ссорятся. Любят. Жизнь Милены: брак, любовь, сны о счастье, утрата любимого, неудачное падение, хромота, наркотики, новая любовь, тяжёлые роды, сострадание к несчастным, концлагерь и смерть..

Это так таинственно: жизнь Милены — словно сон Кафки. Кафка умер, а сон его ещё живёт, бесприютный, озябший, и любовь его живёт, словно лунатик, и эта любовь находит исход — в Замке, которым стал концлагерь, как символ кошмара жизни на земле. Тема «кочегара» идеально и инфернально замкнулась. Что есть Замок? Да всё: любовь, Рай, счастье, жизнь.. Туда идёшь годами, веками, и не достигаешь его. Быть может потому, что мы — уже, в Замке? Огромном, как мир. Мы просто хотим выбраться из него, а не войти. Или ищем кого-то в этом замке, без кого и мир и бог и жизнь и ты сам — нелепы и бессмысленны? Любимого человека. Без него жизнь превращается — в Приговор (другой роман Кафки. К слову,  Цветаева обожала эти романы Кафки. Она была их героем. Как любовь в этом глупом и жестоком мире).

Кафка в полушутку писал Милене, что она возникла в его жизни из переписки его мозга и лёгких. Мозг — был в тупике и боли, в крике о помощи. В лёгких была чахотка и тоже, крик о чём-то (как в той самой легенде, где на двух разных берегах Стикса, две души перекрикивались о чём-то, не понимая друг друга). Важнейшая для понимания отношений Кафки и Милены — мысль. С одной стороны, Кафка фактически перерабатывает миф о рождении Евы из ребра Адама. С другой стороны, Милена как бы является частью бессмертной души Кафки, её мучительной рефлексией.. крыла. Подобно герою «Белых ночей» Достоевского, по меткому замечанию Цветаевой, на самом деле выдумавшем Настеньку, от боли и одиночества, так и Кафка — выдумал Милену, так странно похожую на него: у неё тоже, чахотка. В письмах к Фелиции, возлюбленной до «эпохи Милены», Кафка забавно выразил свой идеал: она и он живут в одной квартире. В разных комнатах. И.. пишут письма друг другу. И он с упоением пишет свои романы, ночью и днём: он — как Прометей, прикован к граниту стола, и лишь любовь и муза, словно ангелы, слетают к нему и утешают его боль одиночества и жизни. Похоже на переписку «лёгких и мозга», правда? Переписка души и тела..

Любовь Кафки была столь же гениальным и мрачным писателем, как и он сам: она писала свой Замок, свой Процесс. Кафка писал: Я в браке — со страхом, в Праге. Ты — с мужем, в Вене. И оба тщетно пытаемся порвать эти узы. 50 оттенков страха Кафки. Это что-то экзистенциально-развратное. Есть гений весны — Боттичелли, гений лесов — Шишкин, гений любви — Цветаева, Гений снов — Перси Шелли. А Кафка — гений страха. Он — тот самый мыслящий и дрожащий тростник Паскаля, перед звёздной бездной, с той разницей, что Кафка — каждой порой души, надежды, ощущает полыхающее безумие мира, оттого и жажда невесомости, как у души с содранной кожей: боязнь не то что тесного сближения с жизнью, любовью, но с  малейшим их соприкосновением. Кафка быть может рад был бы превратится в жучка и незримо, ласково притаиться на плече любимой, пока она сидит на лавочке в парке под высоким клёном и ждёт его, поглаживая свои каштановые волосы и смотря на часы (сюжет для рассказа.. моего).

Сквозь письма Кафки доносится боль Милены, боль женщины (это так странно, таинственно, читать письма лишь одного человека и по отражению в них, словно от света луны, отражающих зашедшее солнце, угадывать чувства другого человека, «по ту сторону» письма, почти — жизни). Милена хотела простого женского счастья. А кто его не хочет? Даже мужчины хотят.. Кафка убегает от ответа.. с грациозностью нимфы, убегающей от Фавна, превращаясь в его объятиях в кустик сирени. Кафка превращается словно бы.. в клён, у фонаря в парке, или в дождик августовский за окном. Боже! Ну как? Как женщине объяснить, что на языке Кафки это значит: я люблю тебя, Ви… Милена!

Вы были бы счастливы, если бы вам сказали: я люблю не тебя, а нечто большее: моё дарованное тобой бытие. Вроде приятно, но.. что-то не то. Словно тебя — нет и ты ступенька для бытия другого (ах, и ступенькой быть сладко!). Такие мысли хороши как дополнения к чему-то. Не хватает словно бы второго крыла мысли. А где оно? А Кафка укрывает им себя, как лунатик озябший — простынёй, стоя на карнизе. У Кафки предельная недостаточность себя — в мире, и избыток мира и его снов, кошмаров — в себе, потому он погружён в себя и мыслит часто — в себя, и что бы полноценно ощутить его любовь, нужно стать частью его Эго, войти в душу его.. без стука и без тапочек. Без тела даже. Проще говоря — умереть и стать воспоминанием. Но по какой-то нелепой случайности, умер — Кафка, и стал воспоминанием Милены. Фактически в книге — любовь двух воспоминаний. Двух призраков.

Кафка всецело вобрал Милену в себя и..она заблудилась, как в Замке. Не отстаёт и Милена со своим женским сердечком, вбирающем в себя, как зрачок ангела — весь мир, вместе с любимым. В одном из писем Кафка сетует ей на то, что она неверно поняла его, что ему боль причиняют не её письма, а самоистязание её в письмах. Ах! Милый Кафка.. неужели ты не знаешь, что для женщины, складочки строк в письме, интонаций, подобно складочкам платья на теле, словно бы облегающем сразу — душу бессмертную и ранимую, это уже нежная часть её существа.

В этом плане Кафка вообще, удивительно женственен, точнее — андрогинен. Рядом с сердцем женщины, чувства таинственно преломляются в той же мере, в какой пространство и время вокруг звезды, искажаются и солнечный свет от других звёзд, как бы огибает их. Мне иногда кажется, что в квантовой физике, какую-нибудь главную тайну откроют не учёные, а влюблённые, поссорившиеся друг с другом. Милена не может пробиться к душе Кафки. Он раз за разом, на самые простые движения души и жизни, ставит перед ней те или иные свои страхи, мысли, принципы, для него — безумно важные, а на самом деле — они состоят из того же вещества, что и призраки, или тёмные и безмолвные, таинственные пространства между звёздами (так порой смотришь в перевёрнутый бинокль на жучка в траве, и он кажется монстром из космических глубин, а Милена смотрит — сердцем, и видит лишь травку, жучка, улыбающегося всеми своими лапками). Милене приходится преодолевать все эти вымышленные и космические расстояния, и Кафки к ней — тоже. Это всё равно что ехать из Вены в Прагу — странным маршрутом: Москва — Гонолулу, — Луна —  созвездие Ориона — Прага.

Замечали, что такое же безумие творится и в наших отношениях с любимыми? Читая письма Кафки к Милене, у меня возникло странное чувство… словно я наблюдаю за сексом ангелов. Давайте сознаемся: мы не знаем, как ангелы занимаются сексом. Человек раскрыл зонтик во время звездопада, где-то в Москве, девушка прервала молчание после ссоры и написала любимому, веточка качнулась за вечерним окном, ребёнок улыбнулся в окне где-то в Гонолулу. Вот и весь секс ангелов. Всё это единое целое. Кафке изумительно идёт зонтик. Есть в грации его открытия, смутная память о крыльях и тоске по раю. Не у всех, разумеется. Иные споры Кафки с Миленой, напомнили мне мои споры с любимой моей: может она тоже, ангел? Может в таких спорах есть что-то от секса? Вроде так просто всё: есть я и она. Мы близки. Но в тоже время, что-то главное в нас находится у одного — в Гонолулу, или в Москве, а у другого — в созвездии Ориона. И не докричаться. И вот Милена, или, я.. как во сне, стоим с веточкой сирени в одной руке и зонтиком в другой, хотя дождя нет, и прыгаем на одной ноге в сторону клёна. И в плане спора это странным образом сближает Москву и созвездие Ориона. Словно в сексе с ангелом, ты делаешь странные движения душой, дивясь себе: вот тут ты любимой говоришь о её вине, вот тут — о нежности, вот тут.. нет, тут рано о своей вине, тут надо просто помолчать, дать взору женщины прорасти в сердце, как травка по весне, и любимая словно говорит: да, вот тут, так, так.. вот тут теперь, левее, чуть выше.. о вине скажи, о своей, а вот тут о моей.. нежнее, нежнее.. дааа! Милый.. Но это всё на уровне чувств. А в реальном мире, Милена и я, прыгаем на одной ноге с письмом и зонтиком в руках, к клёну осеннему. В сторону созвездия Орион.

Кафка пишет словно из сна и ада влюблённых: мне порой страшно, что письмо к тебе не потеряется, а.. дойдёт. Когда я читал о том что у Милены изо рта идёт кровь, мне казалось, что переписка Милены и Кафки похожа на экзистенциальную дуэль: письмо дошло и ранило.. А в мире всё может ранить. Убить. Особенно в любви. Всё — дуэль. Качнулась веточка клёна за окном.. ты закрыл ладонями лицо и тихо заплакал. И разве так важно, что это не от ветки, а от ссоры с любимой? Словно веточка целилась в тебя из окна, и.. сама заплакала, милая, «выстрелив» в воздух. Боже.. куда ни выстрели в любви — в звёзды, в дерево, в тишину, в себя — попадёшь в сердце. Клён за моим окном, снова целится... себе в висок.

Одним стыдно читать чужие письма, а мне стыдно.. что кто-то прочтёт письма Кафки к Милене. Почему? Да они словно сотканы из моих писем к любимой. Такая схожесть бывает только во сне, схожесть во всём, даже в поэтических образах Кафки и его снах, более чем редких, поверьте. Я понимаю, тропинки боли, любви, страхов и надежд, похожи у многих влюблённых.. но не до такой же степени! Не все тропинки ведут через луну и созвездие Ориона! Читая Кафку, я мог легко предугадывать, какой образ, страх, сон даже, будет у Кафки на следующей странице.

Много вы знаете мужчин, которые пишут любимой о том, что мечтают стать шкафом? О! нет, не тем накаченным «шкафом» с кубиками пресса: обычным шкафом! От тоски по любимой! Такое превращение было у Кафки и у меня: я тоже был шкафом, и не раз: с кубиками.. но не пресса, а детскими кубиками в «животе». Правда, в моих превращениях был один нюанс, отличающий меня от Кафки: я перебывал всеми вещами в спальне любимой, в тоске по ней: я был её книжной полочкой и любимая по вечерам проникала своей милой смуглой ручкой в мою просиявшую грудь и брала моё обнажённое сердце: лазурный томик Андрея Платонова — с алым кленовым листом, вместо закладки: сердце книги, — уносила его в постель и спала с ним. Я просыпался раньше любимой, от холода сна, потому что в нём не было любимой. Я просыпался  — постелью любимой, обнимая её лазурным одеялом, словно ангел — тёплым крылом.. Когда любимая просыпалась и шла в ванную, мило потягиваясь в своей лиловой пижамке (со стороны — совершенно  райский жест, словно она увидела как в комнату вошёл знакомый ангел, и, на радостях, подняв руки и откинув голову, вот-вот ринется к нему бегом), я был нежной прохладой пола (такая нежная прохлада бывает у цветов, которые я приношу к постели любимой, как бы даря их её снам, плечу милому, улыбке, когда она открывает глаза после сна) под её смуглыми ножками.

А когда.. когда любимая занимается сексом с другим, я становлюсь цветами на обоях, нежно переходящими в рай: рука любимой, как лунатик, упала в цветы в раю и замерла: мы вместе.. я становлюсь прищуренной дверцей шкафчика, сверканием дождя за окном.. я бываю тогда нежным полтергейстом: внезапно хлопнула дверца и скрипнул, всхлипнул пол в ночи.. Боже мой, Кафка, милый.. почему в этом мире так больно любить? Не менее больно, чем жить? Может и правда, любить на земле, в теле человека — невозможно, нелепо, и потому мы даже в ласковых словах любви пытаемся вырваться куда-то в нездешнее, превратиться во что-то: в ласточку, в солнышко, в травку на ветру, в клён за окном.. Любовь — как главное превращение в нашей жизни. И не все к нему готовы: ибо не знаем, во что именно превратимся от боли и нежности. В кого превратимся? Во что? Без разницы.. лишь бы быть с любимым рядом. Уткнуться в тёплые колени любимой и затихнуть так навсегда, и пусть мир закроет глаза, исчезнет, и уже не важно, кто ты, что ты, на коленях любимой — книга, цветок флокса, фотография, письмо или ты сам, твоё лицо.. Ты просто любишь. Пытаешься любить и выжить в этом безумном мире Приговоров и Замков.