Цитаты из книги The Magician

Его дочь настаивала на том, чтобы Томас заявил об окончательном и бесповоротном разрыве с нацистами. После того как его доклад о Вагнере подвергся критике многих заметных фигур культурной и музыкальной жизни Баварии, включая Рихарда Штрауса и Ханса Пфицнера, Томас решил не отвечать, рассудив, что им пришлось так поступить под давлением режима. Эрика, напротив, считала это поводом заявить о своей ненависти к новому правительству. Он должен использовать любую возможность призвать соотечественников сопротивляться Гитлеру. Когда Томас наконец выпустил официальное заявление, которое напечатали в швейцарских газетах, он не стал предварительно показывать его Эрике и не удивился, когда Катя передала ему, что дочь назвала тон его заявления заискивающим и слишком мягким.

В гостях у Прингсхаймов Юлия Манн чувствовала себя не в своей тарелке. Альфред Прингсхайм не был торговцем. Не владел магазинами и складами, ничего не экспортировал. Он был профессором математики, который унаследовал деньги от отца, инвестировавшего в угольные шахты и железные дороги. Он присматривал за своими деньгами, но любил повторять, что понятия не имеет, как они прирастают. И добавлял, что не уверен, правильно ли их тратит. Он построил этот дом, потому что нуждался в крове, а картины покупал, потому что они нравились ему и его жене.

И тут что-то случилось. Внезапно Томас увидел роман, который задумал давно, во всей полноте. Для него он придумает себя заново – его герой станет единственным сыном в семье; мать превратит в хрупкую и одержимую музыкой наследницу старого немецкого рода, а тете Элизабет придаст черты другой героини, непостоянной и изменчивой. Героем романа будет не человек, а семья. Расчетливая самоуверенность, присущая Любеку, станет фоном семейной драмы, но семейное дело будет обречено, как и единственный наследник.

Наслаждаясь мирной и спокойной жизнью, Томас не забывал, что рано или поздно ему придется публично осудить то, что происходит в Германии. Пока, впрочем, несмотря на давление, он не хотел подвергать опасности родителей Кати и не желал, чтобы в Германии его книги сняли с полок. К тому же там оставался его издатель Готфрид Берманн. Если книги Томаса пропадут из магазинов, Берманн лишится прибыли, а усилия, которые он вложил в то, чтобы они продолжали издаваться, пропадут впустую. Не слушая Катю и Эрику, Томас продолжал верить, что Гитлера скоро сместят собственные генералы или в Германии вспыхнет восстание. Каждое утро, открывая газеты, Томас надеялся найти подтверждение тому, что власть нацистов слабеет.

Позже, когда Генрих ушел прогуляться, Томас поднял его записную книжку и обнаружил под ней несколько рисунков обнаженных женщин. Женские ноги и руки, иногда ладони и ступни. Были рисунки женщин с сигаретой или бокалом вина. Но все без исключения модели отличались массивными бюстами с тщательно прорисованными сосками. Как странно, думал Томас, что мы оба, трудясь над своими сочинениями, держим в уме нечто, подстегивающее воображение. Интересно, заключая сделки, посещая банк или занимаясь поисками деловых партнеров, думал ли отец о чем-то интимном, о том, что заставляло его пульс биться чаще?

– Это ужасно, что говорила вчера за столом эта женщина, – сказал Голо. – Во время путешествия через Пиренеи не было никого добрее и заботливее Нелли. Она по-настоящему любит Генриха и каждую минуту доказывает ему свою любовь. Иногда она даже помогала мне его поддерживать, когда он был слишком слаб, чтобы передвигаться самому. Она была к нему так нежна. На привалах всегда старалась его приободрить. Нелли – самая обходительная, самая заботливая из всех, кого я знаю. Во время плавания, когда дядя лежал в каюте и рисовал женщин, Нелли призналась мне, что он оставил ее в Берлине, когда перебрался во Францию. Она должна была забрать деньги с его банковских счетов и уладить его дела, и это вовлекло ее в ужасные неприятности. Однажды Нелли даже арестовали, но ей удалось бежать. А Альму волновал только ее багаж. Вариан Фрай пересек границу с несколькими чемоданами, которые она потом отправила в Нью-Йорк из Барселоны. Вариан был с ней безгранично терпелив, как и со всеми нами, пока спасал наши шкуры. В будущем мир должен узнать о том, что он совершил, о его смелости. Теперь, в этом доме, я настаиваю, чтобы поведение Нелли и ее доброе сердце были оценены по достоинству. Я не желаю, чтобы ее обзывали проституткой, неряхой или другими бранными словами. Она хорошая женщина. Я хочу, чтобы об этом знали все. Да, она работала официанткой в баре, но я надеюсь, что теперь, когда мы в изгнании, мы не станем демонстрировать снобизм, который так искалечил нашу жизнь в Мюнхене.

В первую неделю Томас гулял по улицам после ужина, возвращаясь поздно и надеясь, что никого не разбудил. И каждый вечер, когда решал наконец отправиться домой, он ощущал отчаянное одиночество. В кафе он был отгорожен от мира, который так его манил. Интересно, знает ли Генрих здесь хоть кого-нибудь? Прочти эти гении его юношеские стихи, они ни за что не взяли бы его в компанию. Молодые люди выглядели такими ироничными, такими космополитичными, что его безыскусная любовная лирика вызвала бы у них насмешку. Ему было нечем с ними поделиться. Томас ощущал себя незрелым и наивным школьником, но от этого желание стать частью их мира не ослабевало.

Первая скрипка и Михаэль на альте, казалось, затеяли поединок, черпая энергию друг у друга; мелодия стремилась к разрешению, но, перед тем как воспарить, застывала на месте.
Музыкальная тема развивалась, и со скрипача с виолончелистом сходили американские повадки. Дружелюбная и поджарая американская мужественность уступала место чувствительности и ранимости, превращая их в немцев или венгров из прошлого. Может быть, думал Томас, этот образ вызван к жизни мощью четырех инструментов, которые то соединялись, то умолкали, то вступали соло. Его грела мысль, что духи былых времен, духи тех, кто некогда ступал по улицам европейских городов, торопясь на репетицию, присутствовали в его новом калифорнийском доме с видом на Тихий океан.

Закончилась вторая часть, и Томас поклялся себе, что погрузится в музыку, перестав тревожить ум досужими размышлениями. Когда Нелли вышла из комнаты, он сделал вид, что не заметил. Раньше этот бетховенский квартет казался ему печальным, порой скорбным, но сейчас Томаса удивило, что, несмотря на подспудную меланхолию, ему было радостно, когда инструменты вступали, замолкали и снова развивали тему, стремясь к кульминации. Страдание было в каждой ноте, но вместе с тем в музыке чувствовалась сила, несгибаемая красота, которая спустя некоторое время, словно удивившись собственной мощи, находила разрешение в звуке, который лишал Томаса способности рассуждать, искать для всего объяснение, поглощая его душу.
Едва ли Бетховен с самого начала знал, что ему суждено пройти путь от грозной напыщенности своих симфоний к неземному одиночеству этого квартета. Вероятно, это можно было назвать странным, трепетным озарением.
И пока медленная часть двигалась к неторопливому завершению, Томас осознал, что, если бы ему хватило смелости, он мог бы вообразить зло, приоткрыть дверь в мрачную область за пределами его понимания.

Если музыка способна пробуждать и хаос, и порядок, заставляя, как этот бетховенский квартет, замирать от восторга романтическую душу, то какой могла быть музыка немецкой катастрофы? Никаких маршей и барабанов. Эта музыка была бы куда нежнее и вкрадчивее. То, что произошло в Германии, вызвало к жизни музыку не только мрачную, но верткую и двусмысленную, пародийно серьезную. Эта музыка заставляла сомневаться, что одна лишь страсть к чужим землям и богатствам привела к той насмешке над культурой, которой Германия стала. Нет, это была та же культура, которая сформировала Томаса и людей, ему подобных, и она несла в себе семена саморазрушения. Под давлением культура оказалась беззащитной и бесполезной. И музыка, та романтическая музыка, что пробуждала лучшие чувства, помогла вскормить то разнузданное безрассудство, которое ныне обратилось жестокостью.
Его смятение, когда он слушал музыку, напоминало панику; музыка была средством освобождения от рационального. Рождая замешательство, музыка одновременно вдохновляла Томаса. Этим ненадежным звукам нельзя было доверять, но именно они помогали ему творить. Но были и те – и сейчас эти люди правили Германией, – в ком эта музыка пробуждала свирепость.