Цитаты из книги Последний единорог

Видите ли, ты никогда не можешь отделаться от мысли, не из тех ли ты, кто не способен устоять перед искушением учить и наставлять. «А что будет, когда я встречусь с человеком, чей дар сильнее моего собственного? Легко быть добрым и щедрым с теми, кто не угрожает тебе, — но как поступлю я с тем, кто могущественнее меня и сам еще не сознает этого? Что я стану делать тогда?»

Нет, мой друг. Мир лжет нашим чувствам, они лгут нам, так с кем же, как не лжецами, мы сами можем быть? Что касается меня, я не верю ни вести, ни вестнику, ни тому, что мне сказали, ни тому, что я видел. Возможно, правда и существует где-то, но до меня она никогда не опускалась.

К тому времени, как доживешь до моих лет, перестаешь ждать от людей правды. И тем более ценишь, когда тебе не врут.

There are spells to make everything speak. The master wizards were great listeners, and they devised ways to charm all things of the world, living and dead, into talking to them. That is most of it, being a wizard‌ — seeing and listening.

Миновав огромный зал, они вошли в другую дверь и начали подниматься по тонкой лестнице. Там было очень мало окон и никакого освещения. Лестница свивалась кольцами все туже и туже, пока, наконец, им не стало казаться, что каждая ступенька поворачивается сама над собой, и что вся башня смыкается вокруг них всех огромным потным кулаком. Тьма глядела на них и касалась их. Она пахла дождем и псами.

Глаза были не его. Да, они остались зелеными, но это была зелень глубочайших северных морей, ледяная, склизкая зелень водорослей, которые вытаскивает якорь из неблагословенных мест, что с начала времен не видели солнца. Они охотились за солнцем, эти глаза, они собирались пожрать солнце.

И если вообразить, что не существует богов, что не существует ни просветления, ни души, все равно останутся эти четыре реки — скорбь и голод, любовь и жалость. И мы, люди, можем долго влачить свою жизнь — без еды, лекарств или одежды, — но смерть будет скорой… когда не приходит такой дождь.

Водой и небом был этот мир, когда явился я — вода, небо, громадные деревья и старое ничто. Лисы были — много лис, — но людей не было, а потому и грига-атов тоже. И магов тоже не было, ни единого — всех этих волшебников, которые пытаются быть богами, демонами и обычными людьми зараз.

Тьма ночная — стань днем, Мертвый камень — стань огнем, Гусеница — мотыльком, Семя спящее — цветком, Под землею иль во сне — Встань, проснись, иди ко мне…

В двух днях пути отсюда какой-то великан крадет и пожирает деревенских девушек. Говорят, его может убить только обладатель Великого Топора Герцога Альбанского. К несчастью, герцог Альбанский был съеден одним из первых — чтобы обмануть чудовище, он переоделся деревенской девушкой, — и в том, кто сейчас владеет этим топором, сомневаться не приходится.

Холодный, сырой и зловонный ветер с болота кружил по комнате, словно злорадное животное, только что обнаружившее, как хрупки люди.

Волшебник угрожал атакующим демонами, превращениями, парализующими мазями и секретными приемами дзюдо.

Она казалась настолько хрупкой, что вес темноты сокрушил бы это изможденное тело

Мир неверных суждений, неправильных оценок

В ней бездна чувства

Любовь я пойму по поступкам своим