Цитаты из книги Мы

Быстро, в секунду, досмеялась до какого-то края — отступилась — вниз. Пауза. Встала. Положила мне руки на плечи. Долго, медленно смотрела. Потом притянула к себе — и ничего нет: только ее острые, горячие губы.

А с каким трудом давалось это вашим предкам. Они могли творить, только доведя себя до припадков „вдохновения“ – неизвестная форма эпилепсии. И вот вам забавнейшая иллю- страция того, что у них получалось, – музыка Скрябина – двадцатый век.

Я відчуваю себе. Але ж відчувають себе, усвідомлюють свою індивідуальність - тільки запорошене око, палець із наривом, хворий зуб: здорове око, палець, зуб - їх ніби немає. Хіба не ясно, що власна свідомість - це тільки хвороба.

із власного досвіду я знаю: найболючіше - це заронити в людини сумнів у тому, що вона реальність, тривимірна - а не яка-небудь інша - реальність.

Раніше - усе навколо сонця; тепер я знав, усе навколо мене - повільно, блаженно, із заплющеними очима...

Увесь світ - єдина неосяжна жінка, і ми - в самісінькій її утробі, ми ще не народилися, ми радісно зріємо. І мені ясно, непорушно ясно: усе - для мене, сонце, туман, рожеве, золоте - для мене...

Я не боюся цього слова - "обмеженість": робота вищого, що є в людині, - розуму - зводиться саме до безперервного обмеження нескінченності, до роздроблення нескінченності на зручні, легко перетравлювані порції - диференціали.

Все женщины - губы, одни губы. Чьи-то розовые, упруго-круглые: кольцо, нежная ограда от всего мира. И эти: секунду назад их небыло, и только вот сейчас - ножом, - и еще капает сладкая кровь.

В течение времени согласно природе происходит ночь и общепринятая система звезд с видом, что как бы ничего и не было, и только из темноты встает красная заря, или, вкратце, догорает бывшая усадьба. Притом в деревне у нас полная тишина и собаки, а в общественной избе под иконами лежит Степка в виде жертвы с улыбкой, и тут же статуя, и черничка Агафья сорока трех лет читает Псалтырь, и народ с разными слезами.

Братцы, братцы, произошло свержение и революция, и у меня сердце сейчас треснет от невозможной свободы, и ура!

Конечно, и я тогда был тоже бессознательный шестнадцати лет и даже верил в религию – ну, теперь этому, конечно, аминь вполне.

Он потушил лампу и высунулся в окно. Каменная река Рим шумел не замолкая. В темноте стояли деревья, белые от цветов, они походили на женщин в ночной одежде.

"..истинная алгебраическая любовь к человечеству - непременно бесчеловечна, и непременный признак истины - её жестокость. Как у огня - непременно признак того, что он сжигает. "

- Отчего ты думаешь, что глупость - это не хорошо? Если бы человеку глупость холили и воспитывали веками, так же, как ум, может быть, из неё получилось бы необычайно драгоценное.

Она засмеялась, громко - слишком громко. Быстро, в секунду, досмеялась до какого-то края - оступилась - вниз... Пауза...

Ветер свистит, весь воздух туго набит чем-то невидимым до самого верху.

Ведь ясно: вся человеческая история, сколько мы ее знаем, это история перехода от кочевых форм ко все более оседлым.

Я - в кресле и, положив нога на ногу, из какого-то "там" с любопытством гляжу, как я - я же - корчусь на кровати.

Не записывал несколько дней. Не знаю сколько: все дни - один. Все дни - одного цвета - желтого, как иссушенный, накаленный песок, и ни клочка тени, ни капли воды, и по жёлтому песку без конца.