Давно слышала о советском грузинском писателе Нодаре Думбадзе, но никак не ожидала, что доведётся познакомиться с его творчеством в рамках "Долгой прогулки". Выбрала последний роман автора, в котором вольно или невольно Думбадзе подводит итоги, жизненные и профессиональные.
Обстановка камерная, в палате кардиологического отделения больницы лежат трое немолодых мужчин: говорливый сапожник Автандил по прозвищу Булика, православный священник отец Иорам и редактор тбилисской газеты Бачана. Болеют все трое настолько тяжело, что им запрещено вставать, а часто и двигаться. Так лежат они около двух месяцев. Только сейчас сообразила, что третий месяц в этом сезоне ДП в основных книгах мне попадается больница: у Геласимова психиатрическая, у Бернхарда лёгочный и тот же смирительно-расстройно-буйный корпус, а здесь кардиология. Причём у писателей в изображении медучреждения есть три пути: сосредоточиться на внешних особенностях пациентов и не забыть о персонале (Геласимов); либо углубиться исключительно во внутренний мир одного-двух больных, в их воспоминания, а стены палаты сделать декорацией (это выбор Бернхарда); либо сочетать оба пути, что и сделал Думбадзе. В его романе и персонал - не статисты: медсестра Женя просто купается в комплиментах и пустых обещаниях пациентов и их родни, а профессор вполне заслуженно получает сдержанные, но искренние похвалы. Между диалогами с посетителями и сопалатниками Бачана погружается в навеянные лекарствами сны. Как заметно из библиографии Думбадзе, для писателя огромное символическое значение имело солнце. И в видениях Бачаны тоже много солнца, оно даже гаснет в одну напряжённую ночь.
Бачана не только грезит, но и переосмысливает свою жизнь. Сам потерявший родителей в чистках 1937 года, Думбадзе наделяет героя сильными негативными эмоциями: ледяной страх в опустевшей комнате после ареста матери, одиночество поездки в неизвестность, горькая обида за напрасные лишения после реабилитации родителей, которых не вернуть. Всё это вполне мог чувствовать и автор.
Не в 30-е и не в войну, а позже становится заметно, что Грузия - это далекая закавказская окраина советской империи. Центру важно удержать территорию, и в национальных республиках дышится легче, чем на севере или в средней полосе России. Почти официальную кустарщину никто не запрещал, пастухи безнадзорно следят за стадом в горах и продают излишки после сдачи колхозу. Грузины и армяне могут говорить на диалектах, которые приезжие не поймут, могут высказываться свободней. Отношение к постулатам партии не такое дубово-серьёзное, снисходительное и свойское к кандидатам. На собеседовании Бачана довольно жёстко пошутил над запросами комиссии, но ему сошло с рук.
Словно в анекдоте, собрались в одной палате священник, коммунист и беспартийный болтун-материалист. Собрались и глотки друг другу не перегрызли. Да, есть разрушенные церкви, да, приходы беднейшие, но спорят пациенты беззлобно, считая служение Богу своеобразной работой. Естественно, Иорам считает служение служением. Подшучивают друг над другом, выручают от назойливых посетителей, пытаются разобраться, почему оппоненту дорога его позиция.
С молодости Бачана борется со взяточниками. Борется не пустословным обличением, а личным примером, просто не ведётся на посулы и угрозы, не берёт предлагаемую мзду. Кумовство в Закавказье процветает. Для ожидания от тебя ответных услуг недостаточно быть земляком или родственником земляка. До Бачаны докапывается хабалистая калбатоно (обращение к женщине). Ей достаточно, что в 1915 году якобы его отец учился вместе с её отцом, причём своего отца Бачана почти не помнит. Заскучавшие больные превращают визит просительницы в развлечение. Другие захожане предлагают деньги, причём большие. Ясно, что Думбадзе гиперболизирует, но сапожник способен дать на лапу шесть тысяч, а директору мехового комбината не жаль и пятидесяти. Даже усомнилась о времени написания и повествования, но судя по возрасту героев явно после 1961 года, когда нули у рублей отчекрыжили.
В феврале читала у Алексея Моторова об абхазской вольнице 1985 или 86 года, но там перестройка уже, а не застой. Атмосфера очень схожа: свобода слова, частные сады с реализацией выращенного в обход государства, двухэтажные дома на одну семью, теплынь... Москвичи Моторовы обзавидовались.
Да, автор высмеивает недостатки героев, описывает и неприглядные стороны жизни, но в юморе нет злого оскала. Сейчас перечитываю трилогию Стругацких о Максиме Камерере. Там вымирающие от радиации и мутаций выродки просят героя просто пожалеть их. Здесь автор именно жалеет выписанных хапуг, не осуждает вора, который 30 лет спец по туннелям и прочим земляным работам, умалчивает об обстоятельствах оступившихся женщин. Роман переведён с грузинского, причём не автором, но южный темперамент чувствуется в репликах. Странные у Думбадзе получаются высказывания женщин о любви, наивные какие-то, чуть-чуть не переходящие в пошлую сентиментальщину, а для кого-то и переходящие - грань у всех своя. Не ударяется в романтику лишь безумная Марго, но и с ней есть трогательный эпизод на грани.
Книгу слушала в записи от 1988 года. Удивительно, что чтец Игорь Мурашко ни разу не запнулся на грузинских топонимах и фамилиях, врезок на перечитывание слышно не было. В акцент он не ударялся, а то пришлось бы так всю книгу читать, но сентенции Булики спокойно читать невозможно, и лёгкое подражание прорывалось само собой, слух не резало. Стабильно ускорила в полтора раза, тогда чтение воспринялось на ура. Порадовалась отсутствию пред и послесловий советских критиков, а то бы и сюжет пересказали, и своё мнение о каждой ситуации вложили.
Обязательно прочитаю про бабушку, Илико и Иллариона, хотела с них знакомство с творчеством автора начать, но книгоигры распорядились по-другому.
103 понравилось
