Цитаты из книги Морфий

Я развернул листок с надписью: «Штаты». В Лито полагается 18 человек. Смутно я лелеял такое распределение: Инструктора по поэтической части: Брюсов, Белый... и т.д. Прозаики: Горький, Вересаев, Шмелев, Зайцев, Серафимович... и т.д. Но никто из перечисленных не являлся.

Да, я дегенерат. Совершенно верно.  У меня начался распад моральной личности.  Но работать я могу, я никому из моих пациентов не могу причинить зла или вреда.

Всё светлело в мозгу, и вдруг без всяких учебников, без советов, без помощи я сообразил – уверенность, что сообразил, была железной, – что сейчас мне придётся в первый раз в жизни...

Стихи Пушкина удивительно смягчают озлобленные души. Не надо злобы, писатели русские!..............
Только через страдание проходит истина... Это верно, будьте покойный! Но за знание истины ни денег не платят, ни пайка не дают. Печально, но факт.

У меня похолодело привычно под ложечкой, как всегда, когда я в упор видел смерть. Я ее ненавижу.

И вот целый год. Пока он тянулся, он казался многоликим, многообразным, сложным и страшным, хотя теперь я понимаю, что он пролетел, как ураган.

Я вдруг вспомнил кой-какие рассказы и почему-то почувствовал злобу на Льва Толстого. "Ему хорошо было в Ясной Поляне, — думал я, — его небось не возили к умирающим..."

А закат, беспокойно громыхая, выжигает мне внутренности.

А демоны трубят и раскаленными крючьями рвут череп.

"... Ну, а если привезут женщину и у нее неправильные роды? Или, предположим, больного, а у него грыжа? Что я буду делать?.. Сорок восемь дней тому назад я кончил факультет с отличием, но отличие само по себе, с грыжа сама по себе.

Одиночество - это важные, значительные мысли, это созерцание, спокойствие, мудрость....

И много лет оно висело у меня в спальне в Мурьине, потом странствовало со мной. Наконец, обветшало, стерлось, продырявилось и, наконец, исчезло, как стираются и исчезают воспоминания.

На мне последняя моя рубашка. На манжетах кривые буквы. А в сердце у меня иероглифы тяжкие. И лишь один из таинственных знаков я расшифровал. Он значит: горе мне! Кто растолкует мне остальные?!

С зелёных сырых стен и из чёрных страшных окон на меня глядел стыд. Я начал драть рукопись. Но остановился. Потому что вдруг, с необычайной чудесной ясностью, сообразил, что правы говорившие: написанное нельзя уничтожить! Порвать, сжечь… От людей скрыть. Но от самого себя — никогда! Кончено! Неизгладимо. Эту изумительную штуку я сочинил. Кончено!..

Под неумолчный гул мутного Терека он проклял сирень и грянул: Довольно пели вам луну и чайку! Я вам спою чрезвычайку! Это было эффектно!

У морфиниста есть одно счастье, которое у него никто не может отнять, – способность проводить жизнь в полном одиночестве. А одиночество – это важные, значительные мысли, это созерцание, спокойствие, мудрость…

Мне очень хотелось бы, чтоб государство платило мне жалование, чтобы я ничего не делал, а лежал бы на полу у себя в комнате и сочинял бы роман.

Авторам он заплатил. Часть деньгами, часть шпротами.

Помнится, мне очень хотелось передать, как хорошо, когда дома тепло, часы, бьющие башенным боем в столовой, согнут дрему в постели, книги и мороз.

Я – писавший лозунги – не имел ничего общего с тем мною, который принимал и критиковал лозунги.