Цитаты из книги Кюхля

– Пушкин! Вильгельм! Бросьте беситься! Пушкин, ты виноват, проси извинения – вы с ума сошли! – Я готов, – сказал Пушкин, позевывая. – Ей-богу, не понимаю, чего Вилинька рассвирепел. – Стреляться! Стреляться! – крикнул Кюхля. Пушкин усмехнулся, тряхнул головой и скинул шинель. Скинул шинель и Вильгельм. Дельвиг дал им по пистолету, и они стали тянуть жребий, кому стрелять первому. Первый выстрел достался Кюхле. Он поднял пистолет и прицелился. Пушкин стоял равнодушно, вздернув брови и смотря на него ясными глазами. Кюхля вспомнил «кюхельбекерно», и кровь опять ударила ему в голову. Он стал целить Пушкину в лоб. Потом увидел его быстрые глаза, и рука начала оседать. Вдруг решительным движением он взял прицел куда-то влево и выстрелил. Пушкин захохотал, кинул пистолет в воздух и бросился к Вильгельму. Он затормошил его и хотел обнять. Вильгельм опять взбесился. – Стреляй! – крикнул он. – Стреляй! – Виля, – сказал ему решительно Пушкин, – я в тебя стрелять не стану. – Это почему? – заорал Вильгельм. – А хотя бы потому, что пистолет теперь негоден все равно – в ствол снег набился. Он побежал быстрыми, мелкими шажками к пистолету, достал его и нажал собачку – выстрела не было. – Тогда отложить, – мрачно сказал Вильгельм. – Выстрел все равно за тобой. – Ладно, – Пушкин подбежал к нему, – а пока поедем вместе, выпьем бутылку аи. Он подхватил упирающегося Вильгельма под руку, с другой стороны подхватил Вильгельма Пущин; Дельвиг стал подталкивать сзади – и наконец Вильгельм рассмеялся: – Что вы меня тащите, как барана? В два часа ночи Пушкин отвез к себе охмелевшего Вильгельма и долго ему доказывал, что Вильгельм должен послать к черту все благородные пансионы и заниматься только литературою. Вильгельм соглашался и говорил, что Александр один в состоянии понять его.

Вдруг царь остановился. Кудрявый шарло, который всегда с ним гулял, отчаянно, пронзительно залаял. Царь шарахнулся и от неожиданности вскрикнул. Навстречу ему шел молодой медведь. Медведь встал на задние лапы. Он просил сахара. Шарло, визжа, набрасывался на него и отскакивал. Тогда царь молча повернулся и побежал мелкой рысцой обратно ко дворцу. Медвежонок неторопливо заковылял вслед за ним. Лицеисты разинув рты смотрели. Яковлев присел от восторга. Фигура молчаливо потрухивающего по дорожке императора поглотила его внимание. Следя за удаляющимся царем, он, приоткрыв рот, невольно поматывался из стороны в сторону. Царь скрылся. Вдруг со всех сторон с шумом и криком набежали сторожа, унтера, а впереди всех, с пистолетом в руке, бежал потрясенный генерал. Выстрел – и медвежонок, глухо зарычав, растянулся на земле. Пушкин обернулся к товарищам: – Один человек нашелся, да и то медведь.

Горька судьба поэтов всех времен; Тяжеле всех судьба казнит Россию: Для славы и Рылеев был рожден; Но юноша в свободу был влюблен… Стянула петля дерзостную выю. Не он один; другие вслед ему, Прекрасной обольщенные мечтою, Пожалися годиной роковою… Бог дал огонь их сердцу, свет – уму, Да! Чувства их восторженны и пылки, - Что ж? их бросают в черную тюрьму, Морят морозом безнадежной ссылки… Или болезнь наводит ночь и мглу На очи прозорливцев вдохновенных, Или рука любовников презренных Шлет пулю их священному челу; Или же бунт поднимет чернь глухую И чернь того на части разорвет, Чей блещущий перунами полет Сияньем обнял бы страну родную.

«Стихи Пушкина в Лицее любили за то же, за что и стихи Илличевского, - за гладкость. А Кюхле в них нравилось совсем другое. Кюхля говорил о стиха Илличевского: «Может быть, это хорошо, но это не стихи». - А что такое стихи? Задумчиво спрашивал у него Дельвиг. - У тебя, брат, небось лучше, - говорил ему, подмигивая, Пушкин. Кюхля знал, что у него хуже, но писать, как Илличевский, не хотел. Пусть хуже – все равно, и он писал свои баллады и народные песни. Стихи его в Лицее звали клопштокскими. «Клопшток» - что-то толстое, что-то дубоватое, какой-то неуклюжий ком. Единственный человек в Лицее, который понимал Кюхлю, был, в сущности Дельвиг. Этот ленивый, полусонный мальчик случал часами Кюхлю, когда тот диким голосом читал Шиллера. Тогда за очками у Дельвига пропадала та усмешечка, которой, как огня, боялся Кюхля»