Мармеладов взял девятку бамбуков, сброшенную китайцем. Добавил к ней свою последнюю кость и положил поверх последовательностей. — Маджонг, господа. Брови старого генерала от постоянного изумления уползли уже на макушку. — Но эти последовательности… Они ведь вообще ничего не стоят. — Мы заплатим вам сущие гроши, — впервые за весь день, а может и за всю историю Азии, китаец согласился с маньчжуром. — Вы ничего не заработаете на такой победе. — Кроме самой победы, — улыбнулся сыщик. Генерал и советник встали со своих мест и низко поклонились. — Похоже, нам преподали хороший урок, господа! — Максим Антонович отошел к столу с закусками и захрустел огурцом. — Прежде всего, надлежит думать не о выгоде, а о победе. Пока мы с вами собирали красивые и богатые комбинации, господин Мармеладов обыграл нас на мизере.

Подобная хамоватая надменность появляется у всех лакеев, долго живущих на чужбине. Хоть в Париже, хоть в Нью-Йорке, хоть в китайской глуши. В Москве, положим, выгнали бы мерзавца взашей за такое отношение, а здесь ему сходят с рук любые выходки, поскольку русский мужик хоть и обнаглел до крайности, но все же родной человек. Умеет чай заварить «по-нашенски», да побелить молоком, как в детстве нянька делала. Умеет утихомирить хмельную удаль барина словцом хлестким, но честным, на которое и обижаться-то грех, зато потом дотащит до постели, снимет сапоги и накроет овечьим тулупом — утра нынче морозные. А иной раз, чувствуя грусть хозяина, запоет тихонечко: «Из-за острова на стрежень, на просто-о-ор…» Вышибет слезу, стервец, а сам уж чарку подает, до краев налитую. И вот они — господин и слуга, — уже рыдают в обнимку: «Волга, Волга, мать родна-а-ая…» И на душе от этого разливаются мир и покой, словно и впрямь качается она в рассохшейся лодчонке на волнах великой русской реки, как дитя в колыбели. За такое все простишь…