Цитаты из книги Ущерб тела

Сколько жителей Гризвольда нужно, чтобы заменить лампочку? Ни одного. Раз свет – проявление божественной воли, кто ты такой, чтобы вмешиваться?

Сколько жителей Гризвольда нужно, чтобы заменить лампочку? Весь город: один меняет, десять подсматривают, остальные обсуждают, насколько же грешным нужно быть, чтобы хотеть больше света, чем есть.

Те, кто в последнее время с такой страстью ищут свои корни, просто никогда не видели их вблизи, любила говорить Ренни. А она видела и предпочла бы какую-нибудь другую часть растения.

У него был такой немного жалостливый взгляд, как будто он хочет что-то для нее сделать, вроде как подать на бедность.

Быть влюбленной — все равно, что бежать босиком по улице, усыпанной битыми бутылками. Безрассудство, и если удавалось пройти через любовь без потерь, то только в силу чистого везенья. Все равно что раздеться в банке. Люди начинают думать, что знают о вас нечто такое, о чем вы сами не подозреваете. Это дает им власть над вами. Любовь делает вас открытым, мягким, уязвимым, любовь делает вас смешным.

Смейся, и весь мир будет смеяться вместе с тобой, – говорила бабушка. – Плачь, и будешь плакать в одиночестве.

Ренни завидует людям, которые не замечают Уродства: это дает им преимущество, их нельзя смутить.

Все относительно, все переменчиво, как мода.

Она не смотрит на море вдалеке, оно слишком синее, чтобы в него можно было поверить.

В Грисвольде верили в то, что все в конце концов уравновешивается. Если тебе в какой-то из дней повезло, то назавтра будет все наоборот. Везенье было несчастьем.

С одной стороны, вы славная. Это плохо, лучше бы вам быть сухой или резкой, но вы славная, и с этим ничего не поделаешь.

Я неконтролируемый, — сказал он, — я животное в ночи. — Какое? — спросила Ренни. — Бурундук?

Когда я спросила ее, почему она вышла замуж за Боба, она ответила, что это было ей предначертано. Не знаю кем, по мне, так кем-то с плохим чувством юмора.

Сказки о вечности не более, чем сказки.

В ней появилась скрытность, замкнутость. Она не была такой, она такой стала.

Нельзя быть никогда заранее уверенным, что тебе говорят правду.

Нет просто хороших и просто плохих, мир так не делится, не на что положиться, нет ничего постоянного, незыблемого, сплошная импровизация, выдумки; бесконечные разговоры о вечном — это только предлог, отговорка. Ими прикрываются те, кому больше нечем заняться.

Можно ли назвать ее состояние горем, отчаянием, искренна ли она в своих переживаниях? Что с ними станется, во что они превратятся, эти два мертвеца, без желаний, без жажды тепла и участия, что она должна чувствовать, как ей быть, что можно поделать?

Теперь же все ожидания и надежды казались ей пустыми, сопливыми, несбыточными, смешными и, увы, бесплодными.

Я однажды заявила, что меня может и можно купить, но уж никак не взять напрокат. «И почем», — нахально поинтересовался какой-то отчаянный адвокатишко, или не знаю кем он там был. «Тебе не по карману», — отрезала я. «Вот забавно, — обнаглел он, — а выглядишь как хорошенькая дешевка». «Может, я и хорошенькая, но отнюдь не дешевка», — разозлилась я. Я сама как адвокат: за опыт приходится платить, на ошибках учиться.