Цитаты из книги Руфь

Джемайму часто даже радовало отсутствие миссис Брэдшоу, отправившейся ухаживать за сыном: оставшись дома, та принялась бы умолять мужа возвратиться к прежнему образу жизни, и мистер Брэдшоу, видя, какую важность придают его верности слову другие, стал бы нарочно стараться сдержать его.

— Но что же с ним будет? — с беспокойством спросил мистер Бенсон.
— Еще не знаю. Но ради Джемаймы, ради его старого отца я не брошу Ричарда на произвол судьбы. Я подыщу ему занятие, в котором будет поменьше искушений. Я сделаю все возможное. И если в нем еще сохранилось что-то доброе, то он исправится, когда будет свободным, а не запуганным отцом до потери самоуважения.

Свойствами натуры Руфи была готовность в любой момент принести любую жертву тем, кто ее любил, и способность ценить привязанность выше всего. Она еще не выучилась той истине, что любить — большее благо, нежели быть любимой. И так как годы юности, в которые человек в наивысшей степени открыт впечатлениям бытия, прошли у Руфи одиноко — без родителей, без братьев и сестер, — то неудивительно, что она так дорожила расположением каждого и не могла без страдания лишиться ничьей любви.

Иногда мисс Бенсон говорила Салли:
— Как похорошела Руфь!
На это Салли отвечала грубовато:
— Да ничего, недурна. Но красота обманчива. Это ловушка и западня, и я благодарю Бога, что Он избавил меня от подобных капканов и ружей для охоты на мужчин.

Каждый человек, которого на протяжении многих лет подавляет какая-нибудь тайна, и особенно тот, на всю жизнь которого повлияло какое-то событие, оставившее след в виде печали и стыда, ведет себя сдержанно.

Все на свете можно делать правильно, а можно неправильно. Правильно — значит так хорошо, как только можешь, словно Господь на тебя смотрит. А неправильно — это когда только о себе думаешь. От этого люди либо недоделывают работу, либо слишком долго думают перед тем, как ее сделать, или после нее.

Нам обычно не нравится, если нам говорят, что наш нынешний взгляд на вещи со временем сильно изменится. Этим как будто дают понять, что наши теперешние чувства ослепляют нас и что более дальновидный наблюдатель способен лучше нас провидеть будущее. Такое не понравится самому неглубокому человеку: выходит, любой другой человек может измерить его глубину.

Стыд не в том, что грех ваш будет известен обществу, а в осознании своей греховности. Мы слишком боялись людей и слишком мало — Бога.

Была суббота — день, когда местные крестьяне часом раньше заканчивали работу. Девушка помнила, что к этому часу ей следовало быть дома. Джемайма вынесла в последнее время столько внутренней борьбы, что ей опротивели всякого рода споры, разговоры, объяснения, и она гораздо охотнее подчинялась заведенному в доме порядку, чем раньше, в счастливые дни.

— Правда, мама красивая? — спросил Леонард с детской гордостью.
— Она выглядит очень опрятно, — ответила мисс Бенсон, державшаяся того мнения, что дети не должны думать и болтать о красоте.

Жизнь приобрела для нее новое значение и наполнилась обязанностями. Руфь радовалась: на свете есть столько всего, что ей только предстоит узнать. Учиться, добиваться истины было чрезвычайно приятно.

А она продолжает: «Выполнять свой долг на том месте, куда Господу было угодно поставить тебя. Вот тебя он поставил служанкой, и это так же почетно, как быть королевой, если правильно на это посмотреть. Ты помогаешь людям, служишь одним способом, а королева — другим. Ну и как же ты служишь на том месте, куда поместил тебя Господь? Как свой долг выполняешь? Так ли, как Он ждет от тебя? Угодна ли твоя служба Ему, если ты готовишь пищу, которую нельзя дать ни ребенку, ни взрослому?»

Все-таки приятно, когда тебя к венцу зовут, от этого больше о себе понимать начинаешь.

В доме Бенсонов Руфь ощутила то же бессознательное уважение к личности, то же нежелание подсматривать и взвешивать всякий поступок, что и в доме своей матери. Казалось, жизнь Бенсонов была чиста и хороша не только из-за их любящих и добрых натур, но еще и вследствие некоего закона, подчинение которому вело к гармоническому согласию. Они следовали этому скрытому правилу почти так же слепо, как неторопливое и непрерывное движение блестящих звезд повинуется вечному закону.