Цитаты из книги The Bell Jar

"Женоненавистники похожи на богов: такие же неуязвимые и исполненные могущества."

В любом случае, еще хорошо, если мне удастся писать по странице в день. И тут я поняла, в чем проблема. Мне не хватало опыта. Как я смогу писать о жизни, если у меня никогда не было ни любовного романа, ни ребенка, если я даже не видела, как кто-то умирает? Одна моя знакомая девушка получила приз за рассказ о ее приключениях среди африканских пигмеев. Что мне этому противопоставить?

I turned the words over suspiciously, like round, sea-polished pebbles that might suddenly put out a claw and change into something else.

Мы стояли, глядя друг на друга. Я ждала, что проскочит какая-то искорка, пусть самая маленькая. Ничего. Ничего, только бесконечная, добродушная скука.

Меня бесила одна мысль о том, что женщине приходится жить лишь целомудренной жизнью, а мужчине можно вести двойную жизнь: одну целомудренную, а другую - не совсем.

..как же странно, что мне раньше никогда не приходило в голову, что я была абсолютно счастлива лишь до девяти лет. После этого я никогда не чувствовала себя по-настоящему счастливой, несмотря на походы, уроки музыки, живописи и танцев, летний отдых в лагере для любителей парусного спорта - все, на что мама сумела для меня наскрести. А потом колледж с зарядкой в тумане перед завтраком, шоколадными пирогами с кремом и всевозможными новыми идеями, которые каждый день вспыхивали, словно фейерверки.

Я была отныне женщиной, принадлежащей самой себе.

Теперь оставалось найти для нее подходящего мужчину.

- Ты мне нравишься. - Плохо дело, Джоан, - сказала я, беря с кровати книгу. - Потому что ты мне не нравишься. Меня от тебя, если хочешь знать, тошнит.

если бы мне пришлось заботиться о ребенке целый день, я бы просто сошла с ума.

Мне хотелось бы попасть в такое место, где меня не смог бы отыскать никто из знакомых.

Если сделать это, глядя на себя в зеркало, покажется, что просто смотришь спектакль, в котором играет кто-то другой.

Меня всегда начинало трясти при виде её серо-голубых на выкате глаз светящихся как начищенные надгробия.

Я не понимала, ради чего мне стоило бы вставать. Меня не ожидало ничего интересного.

Я начала думать, что водка все-таки именно мой напиток. У нее не было никакого вкуса, но она упала мне прямо в желудок, как шпага шпагоглотателя, и я почувствовала себя могучей и равной богам.

Мне казалось, что я заслуживаю иного. В конце концов, я ведь не была страшилой, а просто училась с таким прилежанием, что не умела остановится.

I thought the most beautiful thing in the world must be shadow, the million moving shapes and cul-de-sacs of shadow. There was shadow in bureau drawers and closets and suitcases, and shadow under houses and trees and stones, and shadow at the back of people's eyes and smiles, and shadow, miles and miles and miles of it, on the night side of the earth.

Когда какого-нибудь римского философа или кого-то в том же роде спрашивали, какой способ самоубийства он предпочитает, он отвечал, что хочет вскрыть себе вены в теплой ванне. Я подумала, что это, должно быть, легко — лежать в теплой воде, наблюдая, как два алых цветка вырастают у тебя из запястий медленными и безболезненными всплесками в чистой прозрачной воде, пока, одурманенная как маком, ты не скользнешь в забытье под ее поверхность.