Цитаты из книги Дань псам. Том 2

Понимание того, что ребенка не любят, не любит даже та, кто выносила его, оставляет самую ужасную рану. Она никогда не исцелится, а шрам будет заслонять мысленный взор, так что весь мир для сироты будет запятнан.

Солдат уходит на войну. Солдат приносит её домой. Если бы лидеры могли полностью осознать, какой вред наносят своим гражданам, ни за что не посылали бы их на войну. А если бы осознавали и посылали несмотря ни на что — движимые жаждой власти, — то пусть подавятся своей добычей.

У солдат и гробовщиков в ходу мрачный юмор — он помогает справиться с неприкрытым ужасом того, что приходится видеть, с чем приходится сталкиваться. Только он редко работает. Наоборот, душа уползает, покрытая струпьями, израненная, не находя покоя.

Душа не знает большей муки, чем вдох, начавшийся с любви, а завершившийся горем.

Не бывает задач слишком тяжких, шансов слишком незначительных, поскольку даже в поражении — даже в смерти — ты знаешь, что жил.

Если мы живем, то должны рисковать. Иначе жизнь наша ничем не отличается от смерти.

Только вообрази себе мир, где любое преступление наказано, где правосудие воистину слепо и не протягивает руку в радостной готовности склониться под весом золота или влияния. Где каждый принимает ответственность за собственные ошибки, за пренебрежение обязанностями, за смертельные последствия безразличия и лени.

Вы только на них взгляните — на исполненных надежд, вдохновленных дурацкой идеей, что кто-то другой решит сейчас все их проблемы, отведет напасти. Увечный бог. Да чего можно ждать от бога, если он увечный? Если сам себя исцелить не в состоянии?

Правосудие обязано быть непорочным. А наказание — священным и не допускающим компромиссов.

Преступник рассчитывает на сострадание добродетельных, и использует это сострадание ровно для того, чтобы избежать того, что заслужил. Как могут добродетельные, будучи в здравом уме угодить в подобную ловушку? Из-за этого преступники и процветают (поскольку играют по собственным правилам и не проявляют ни жалости, ни сострадания к тем, кто как-то провинился передними).

Если у существования столько разных граней, отчего горе и боль превосходят все остальные? Почему эти мрачные силы могущественней, чем радость, или любовь, или даже сострадание? И является ли гордость достойным ответом перед лицом всего этого? Или она — лишь поднятый повыше, чтобы видели остальные, щит, за которым прячется боязливая душа, никоим образом не способная выстоять перед катастрофой, особенно личной?

Объявленная чистой сущность — не что иное, как материальное следствие точки зрения, характеризуемой абсолютной уверенностью. И это допускает расцвет жестокости, не ограниченной никаким состраданием. Ведь чистые не видят никакого смысла в существовании нечистых. Их уничтожение даже не нужно оправдывать, поскольку они самоочевидным образом недостойны ничего иного.

Добродетели воспевают, поскольку из них происходит послушание, поскольку в них можно завернуть самое откровенное, отвратительное рабство. Они нужны, чтобы благословлять идущих на жертвы — подменяя собой тех, кто получает всю выгоду, наградой же за это служат лишь страдание и боль. Вот тебе и все величие патриотизма.

Правду используют в качестве оружия, и единственный способ защититься от подобного нападения — возвести вокруг себя стену лжи. Ложное согласие, ложная капитуляция. И лгать самому себе не забывай. Ведь вокруг столько важных вещей. Идеи, дескать, обладают ценностью, символы достойны того, чтобы храбрые болваны им служили. И во всем этом якобы присутствует смысл.

На справедливость рассчитывать не нужно. Ни в этом мире. Ни в том, что придет за ним.

Увы, боги — не более чем болваны, которые полагают, будто им знакома каждая фигура на доске. Будто правила игры общеизвестны и общеприняты, будто каждая ставка подсчитана, учтена и сверкает сейчас на столе, открытая взглядам. Боки прокладывают для себя идеальные дороги к идеальным тронам, каждый их которых олицетворяет идеальную власть. Но боги — болваны, ибо им даже не приходит в голову, что двигаться можно и по бездорожью.