Эта книга заставила меня отложить чтение других книг, которые обычно читаю параллельно, под настроение. Читать ее нелегко, хотя она написана прекрасным языком, но тема вечных исканий и душевных терзаний Винсента иссушает читателя, давит безысходностью, обреченностью и безумием. Сложно понять молодого Винсента, который в 26 лет начинает пятый раз свою жизнь заново, ищет свое место под солнцем в тотальной нищете и неуверенности в своих силах. Все предыдущие попытки найти себя проваливались с треском и семейным осуждением. Последняя попытка стать священником в Боринаже, маленьком бедном угольном поселке, разуверила его даже в высших силах. Люди его сторонились, считали сумасшедшим, для них занятие рисованием было сродни безделью. "Он не мог ни говорить, ни писать о своих рисунках. Никогда и ничего Винсент не скрывал так ревниво, как эти наброски; он и мысли не допускал о том, чтобы их увидели чужие глаза. Пусть все в них до последнего штриха лишь жалкое дилетантство – в каком-то смысле они были для него священны." По-настоящему его понимали только два человека: младший брат Тео, который ежемесячно поддерживал его деньгами взамен на искреннюю признательность, и Марго, чья безответная любовь придала сил уставшему и изголодавшемуся по пониманию художнику. Жизнь впроголодь и нищете соединяет его с Христиной, "она одарила его той простой дружбой, по которой он так тосковал." Винсент старался как мог построить семью, но когда стал выбор: или семья или работа, он выбрал последнее. И опять возвращение домой изголодавшимся, с истрепанными нервами, с усталостью. Именно в таком состоянии его встречает Марго, но душа Винсента к этой девушке не лежит. "Безудержная страсть Марго вызывала у него уважение, к которому по непонятной причине примешивалась какая-то брезгливость." Почувствовав это, Марго попыталась покончить собой. Дома оставаться уже было невозможно и Винсент уезжает к своему брату, в Париж. Там он знакомится со множеством художников, таких же нищих и увлеченных своей работой как и он сам, это подстегивает сменить палитру своих красок и дает понимание, что творить можно только наедине с природой. В Париже же он "выпил много абсента, выкурил слишком много табаку, слишком много хлопотал и волновался. Он был сыт Парижем по горло. Он испытывал жгучее желание ухать и жить в одиночестве, в тишине, отдавая все душевные силы живописи. Его таланту, чтобы расцвести во всю мощь, не хватало лишь жаркого солнца. Он чувствовал, что высший его взлет, высшее напряжение творческих сил, все то, к чему он стремился все восемь долгих лет, уже близко. То, что он до сих пор создал, не имело для него ценности; может быть, впереди еще один небольшой перевал, и он сумеет написать те несколько картин, благодаря которым его жизнь будет прожита не напрасно." И он срывается на юг в Арль, где палит яркое солнце, дует мистраль и работает там день и ночь, не щадя собственного здоровья. Именно там душевная болезнь, сопровождавшая его всю жизнь в тени, дает о себе знать. "Он понимал, что его искусство достигло наивысшего расцвета, что наступил зенит его жизни, его час, к которому он стремился многие годы. Он не знал, как долго это продлится. Он знал одно – он должен писать и писать, полотно за полотном, полотно за полотном… Этот зенит жизни, этот краткий миг в бесконечности времен надо удержать, продлить, растянуть до тех пор, пока он не создаст все то, чем переполнена его душа." Первые звоночки увлеченный художник не замечает, наоборот, насладившись одиночеством приглашает в гости к себе бедствующего Поля Гогена, мечтая плодотворнее работать бок о бок с таким же сумасшедшим художником. Это была ошибка: Гоген не упускал случая взбесить Винсента, у них были разные взгляды на все вещи в мире, они ссорились и ругались дни напролет, не давая спуску друг другу. Добавив к ссорам много раз расстроенную нервную систему+нервное и физическое истощение=Винсент, впав в безумие, отрезает себе ухо, чем ни на шутку пугает Гогена, заставив его бежать из их общего дома. Безумие - обратная сторона гениальности. Брат Тео вынужден был признать этот поступок следствием болезни, он договаривается о проживании Винсента в монастырском сумасшедшем доме. Винсент и сам понимает характер своей болезни, но пока ему есть что сказать по средствам живописи он пишет картины, стараясь приноровиться к своей болезни. После монастырского сумасшедшего дома был санаторий с чудесными видами и с доктором Гаше, увлекающимся живописью, там Винсент с удивлением замечает, что той былой лихорадочной страсти становится все меньше, "лишь немногое заставляло его взяться за кисть, а начав работать, он испытывал странное спокойствие, почти безразличие". Его жаждущий сосуд жизни опустошен, испито все до дна. Когда же Винсент Ван Гог понял, что он написал и сказал своими картинами все что хотел сказать, он решается уйти. И лишь за несколько месяцев до своего ухода Винсент ощутил дуновение признания и будущей славы: его картину купили за баснословные на тот момент деньги! Брат Тео не пережил утрату, жена отвезла его в сумасшедший дом и через полгода он ушел вслед за старшим братом. "Жена перевезла тело мужа в Овер и похоронила его рядом с Винсентом. Когда горячее солнце Овера палит своими лучами еле приметное среди полей пшеницы кладбище, Тео спокойно спит в прохладной тени буйных Винсентовых подсолнухов."
Публика не способна понять, что в искусстве нет и не может быть моральных критериев. Искусство аморально, как аморальна и жизнь. Для меня не существует непристойных картин или непристойных книг – есть только картины и книги дурно задуманные и дурно написанные.
Винсент уже не жаждал успеха. Он работал потому, что не мог не работать, потому что работа спасала его от душевных страданий и занимала его ум. Он мог обходиться без жены, без своего гнезда, без детей; мог обходиться без любви, без дружбы, без бодрости и здоровья; мог работать без твердой надежды, без самых простых удобств, без пищи; мог обходиться даже без бога. Но он не мог обойтись без того, что было выше его самого, что было его жизнью – без творческого огня, без силы вдохновения.
– Вы неврастеник, Винсент, – говорил ему доктор Рей. – Нормальным вы никогда и не были… И, знаете, нет художника, который был бы нормален: тот, кто нормален, не может быть художником. Нормальные люди произведений искусства не создают. Они едят, спят, исполняют обычную, повседневную работу и умирают. У вас гипертрофированная чувствительность к жизни и природе; вот почему вы способны быть их толкователем для остальных людей. Но если вы не будете беречь себя, эта гипертрофия чувствительности вас погубит. В конце концов она достигает такого напряжения, что влечет за собой смерть.
15 понравилось
