Цитаты из книги Второй после Солнца

В лондонском театре «Глобус» Аркаша презентовал свой очередной (шестьдесят шестой) автобиографический роман, который так и назывался «Я № 66 или Путь вундеркинда». Почти каждый новый Аркашин роман отличался от старого лишь перетасовкой глав и абзацев, что придавало всей серии (выходившей под названием «Жизнь замечательного человека») особую прелесть как в глазах гурманов-глюковочиев, так и в глазах не столь ещё искушённых простых любителей и ценителей Глюковского слова.
Аркаша с чувством и выражениями читал страницу за страницей, причём иногда он намеренно, как бы на бис, несколько раз зачитывал одну и ту же страницу, а Ганга, изображая рок, трагически подвывала ему из-за ширмы.
Мировой бомонд внимал им с открытыми ртами, выпученными ушами и красными, полными слёз, глазами.
Аркаша кончил, Ганга кончила минут через пять после Аркаши. Зал катарсисуально молчал. Ганга вышла из-за ширмы и присоединилась к Аркаше, поминутно кланяясь залу. Наконец над вставшими дыбом париками взметнулась рука.

— Я люблю смердящие трупы под твоим небом, потому что это трупы твоих детей, я люблю твоих иссушённых зноем старух в воронково-чёрных платках, я люблю твоих неистовых мужчин, твоих женщин с прозрачными лицами, — говорил Аркаша, целуя и орошая Испанскую Землю слезою страсти.
— Ты, гордый Аркаша, вундеркинд земли русской, который ни перед кем ещё не стоял на коленях, — отвечала Аркаше Испанская Земля, — знай: ты — мой, я впускаю тебя в себя.
— Спасибо, пока не надо, — вежливо отказался Аркаша.
Послышался гул запоздавших самолётов, и гордому Аркаше пришлось-таки зарываться в Испанскую Землю.

Мы гурьбой идём на близлежащую дачу пенсионера союзного значения строить по моим фотографиям и чертежам макет Рижского вокзала.
«Почти в натуральную величину», как говорит Витюша. Он также требует, чтобы перед вокзалом построили макет броневика.
После проведённой без излишней помпы сдачи-приёмки наспех сварганенного из брусков и фанеры вокзала начинаются суворовские учения по овладению несчастным сооружением. Витюша руководит боем с макета броневика. Очевидно, каким-то своим революционным органом чувствуя мою двуличную сущность, он поручает мне роль противника. Меня поочерёдно берёт в плен то правый, то левый фланг наступающих.
Когда учения победоносно заканчиваются, Витюша произносит с макета броневика пламенную речь.
— После революции здесь будет музей! — победоносно вещает он. — Наши дети и внуки будут приходить сюда изучать основы революционной борьбы — а не надо думать, что после победы революции всё сразу устаканится. Борьба продолжится — не всех врагов мы сможем сразу вычислить и обезвредить; отдельные враги, — косится он в мою сторону, — окажутся и в наших рядах. И потому революция продолжится в иных формах! Революция — это жизнь! — победоносно заканчивает Витюша. — Контрреволюция — это смерть, это — конец цивилизации, какой её завещали нам наши отцы и деды.

В ноябре, как обычно, в Квамосе наступил сезон северо-восточных муссонов, и Аркаша отправил Гангу в Таиланд — погреть старые косточки и покрыться юго-восточным мангово-папайевым загаром.
Очутившись в тропиках, Ганга не теряла времени даром: она до изнеможения плавала в ласковом, но очень солёном Сиамском заливе, а кроме того, ежеутренне и ежевечерне совершала пробежки по паттайской Бич-роуд мимо своего отеля, мимо пальм и рыбацких шхун, закрывающих всю линию океанского горизонта.
«Увидит Аркаша моё лицо, омытое океанскими брызгами и отшлифованное солнцем и ветром, прикоснётся к моей шейке в ожерелье из акульих зубов, ощутит упругость тренированных бёдерных мышц — и сразу забудет про своё обещание, данное Хайлари», — думала Ганга, пробегая мимо живых картинок на идиллически семейные темы.
На этих живых картинках двигались вполне ещё живые, хотя и довольно древние немцы/шведы/голландцы в шортиках, открывавших седовласые тощие мослы, но скрывавших до поры до времени седовласую же пухлую попку. Рядом с ними семенили низкорослые тайки — местные мадамы Баттерфляи — в сопровождении плодов интернациональной тропической страсти. Ганга не осуждала ни тех, ни других, ни, тем более, третьих: первые, очевидно, были чем-то обделены на родине хладнокровными эмансипированными соотечественницами, вторые были обделены всем, кроме молодости, солнца и экзотических фруктов.
Внезапно мечты Ганги о гладком загорелом лице для Аркаши пошли прахом: она налетела этим лицом на пальму. И было от чего налететь: в очередной картинке на месте потомка древних белгов, франков, викингов и прочих херусков нарисовалась Виталия в шортиках, открывавших стройные, загорелые, тщательно эпилированные ножки, но скрывавших до поры до времени абсолютно совершенную по форме попку. Рядом с Виталией семенил низкорослый таец — месье Баттерфляй. Виталия тоже узнала Гангу, несмотря на разбитые лоб и нос последней.
— Эй, Ганга, привет! — дружелюбно крикнула возмутительница общественного спокойствия. — Промышляешь кокосовые орехи? Так их не стрясти, придётся забираться наверх.

— Все вы — пидарасы, и ты — пидарас! — крикнул Павел.
Это был его последний и решающий аргумент, крыть который всегда было крайне трудно.
— Ну что ж, каков приход, таков и поп, — вставил Аркаша свой очередной афоризм.
— Да, я люблю мужчин, — признался о. Валентин, нимало не смутившись своего признания. — Но я люблю также и женщин, и дедков, и старушек, ибо все они — моя паства.
— Иначе говоря, источник дохода, — поправил Аркаша, улыбкой приглашая Павла приступить к добиванию о. Валентина.
Павел открыл было рот, но тут же закрыл его, покраснел и, не прощаясь, выскочил из Аркашиного дома.
— Пусть проигравший плачет, — резюмировал Аркаша ему вслед своей хрестоматийно известной строчкой. — Четыре-ноль. Однако, сегодня Павел был уже посильнее. Ещё пара боёв — и он может тебя уделать.
— Спасибо, что не нагадил, как случалось с его единоверцами не единожды, — пустил стрелу вслед ретировавшемуся противнику о. Валентин. — Вот и пускай этих коммунистов в дом — я имею в виду в Дом Божий. Впрочем, — прибавил он, подметив, что Аркаша поморщился, — Павлик — человек неплохой. Да, душа у него — заплутавшая, но не абсолютно заблудшая. Ему бы пастыря настоящего, праведного — не меня.
— У нас давно уже есть вещи пострашнее, чем Павлик, — заметил Аркаша. — Собственно, наш Павлик столь же нелеп, безвреден и неприспособлен к современной жизни, как и всё его мировоззрение в целом.

Витюша — настоящий сермолист. Настоящее не бывает.
— За нами — самое правильное в мире учение, а за вами — что? — периодически вопрошает Витюша.
Я наблюдаю за ним влюблёнными глазами. Я мотаю на ус тактику общения с массами, я медленно, но всё же усваиваю его науку побеждать.
Вот он работает с подрастающим поколением: его бойцы приводят к нему внуков и правнуков для приёма в пионеры.
Чувствуется, Витюше не нравятся их причёски: у одного — слишком длинная («Скрипач, понимаешь»), у другого, наоборот, короткая — под бандита. В вопросах одежды Витюша проявляет себя бо́льшим демократом: короткие юбки пионерок его, как минимум, не пугают.
От его собственной причёски несёт мутным запахом никогда не мытых волос.
— А его Инесса вылизывает, зачем ему мыться, — ехидно замечает Октябрина — тётка с несносным характером, вообразившая себя Витюшиной оппозицией.
Сам Витюша говорит по этому поводу следующее:
— Настоящий сермолист хорош в любом виде. Самый грязный, самый оборванный сермолист мне дороже, чем любой холёный буржуй и уж, тем более, буржуйка.
И оппозицию Витюша пока терпит. Возможно, он ещё не выработал тактику борьбы с этим партийным недомоганием.

Мы с Витюшей и парой стариканов идём на его конспиративную квартиру. Витюша возбуждён, стариканы еле поспевают за нами. Квартира недалеко, в Марьиной Роще. Закрыв за нами конспиративную дверь, Витюша прыгает на меня сзади.
— Хватайте его! — кричит он стариканам. — Это — провокатор!
Я не сопротивляюсь. Ведь он прав.
— Кто подослал тебя? Чуйбарс? Березковский? — начинает допрос Витюша.
— Сам Книлтон — мелковато берёшь, — сразу раскалываюсь я, будучи не в силах противостоять правоте его дела.
Витюша лучится от удовольствия: его лучшие подозрения оправдываются.
— Врёшь, собака, — мягко произносит Витюша.
— Вру. Собака, — снова раскалываюсь я.
— С виду — вроде наш, да вот внутри — с гнильцой. А гнильца — она народом чувствуется, народу она видна, от народа не спрячешься, — задумчиво говорит Витюша.
— Как есть весь прогнил, — подтверждаю я.
Витюше нравится моя откровенность.
— Так ты от Бандюганова? — внезапно доходит до Витюши эта простая как правда мысль.
— Почти от Бандюганова, — отвечаю я, выдохнув с явным облегчением.
— Бандюганов — ренегат, — перекосившись, сообщает Витюша, — только и умеет, что шпионов подсылать. Но ты вроде не дурак, сам можешь проинтуичить, чья возьмёт. Хочешь работать на народ, на будущее?
Как же такого не хотеть?

И вот я в колонне красных, и замысел мой чёрен, и мысли мои краснеют от адской своей черноты.
— Каждому вору — по фонарю! — дружно кричу я.
— Каждому вору — по фонарю! — поддерживает меня сотня глоток.
— Как зовут тебя, хороший человек? — спрашивают меня.
— Иудушка, Гапонов, — отвечаю я без запинки.
— Держи пять, — суют они мне отовсюду свои заскорузлые пять, шесть, четыре, три, два, один. — Гапонычем будешь, — сообщают они мне, пока я терпеливо пожимаю их пять, шесть, четыре, три, два, один.
— Буду, ещё как буду, — обещаю я.
Наши души уродливы, как уродливы наши тела — но такими нас сделала ты, Власть, мигалочными кортежами проносящаяся мимо нас уже который десяток лет.
— Из «Мерседеса» — да на столб! — дружно кричу я.
— Из «Мерседеса» — да на столб! — повторяет за мной сотня глоток.
— Слышь, Гапоныч, — говорят мне, — ты давай, ты — молодой, головастый, хороший — ты продвигайся вперёд, к Витюше, будешь ему заместо помощника.

Князья встретили Аркашу настороженно.
— О, Глюков, Глюков, Глюков, ты — не наш, ты — не наш, не с нашего ты, милый, фатерлянда, — пропели ему князья.
— Не всем так повезло в жизни — родиться в фатерлянде, — улыбнулся Аркаша. — Мне вот в жизни определённо не повезло.
— Ах, кто бы это говорил, Аркаша, — возразили князья. — Любого из твоих талантов хватит, чтобы прокормить целое племя.
— Довольно трёпа. Я не куплюсь на ваш дешёвый подхалимаж, — сурово заявил Аркаша. — Если Арминий жив ещё — ведите меня к нему, если отправлен к Вотану — покажите мне его скальп.
— Прав был Арминий, — признали князья, вздохнувши, — варвар — ты и есть варвар. Пошли, однако.

Получив Туснельду, Аркаша заторопился жить и заспешил чувствовать. Правой рукой он теперь приветствовал благородных сенаторов, шествующих к месту службы, левой ласкал их жён, приятной беседой занимая первых, выслушивая пылкие признания вторых и одновременно сочиняя очередной шедевр (так были написаны «Сентябрьские иды»).
Аркаша входил в сенат предпоследним. Последним являлся император.
— Сам пришёл! — толкали друг друга в бок сенаторы.
С подчёркнутой скромностью, опустив голову («Пройти, не поднимая глаз», — шептал про себя Тиберий), он проходил на своё место. Сенаторы вставали и долго и шумно приветствовали его аплодисментами, Тиберий же при этом лишь сумрачно улыбался.
Движением руки он открывал сессию. По этому знаку срывавшиеся с места, как спринтеры, избранники народа наперебой старались ему понравиться, пытаясь уловить на лету движение сановных бровей и соревнуясь в наиболее точном угадывании хода мыслей великого руководителя. Цена ошибки была велика, как и руководитель, и с каждым годом становилась всё дороже — как и руководитель.
Аркашу всё это страшно раздражало. Будучи не в духе — а вид Тиберия теперь почти всегда приводил его не в дух — Аркаша начинал похамливать императору и откровенно хамить сенаторам. Сенаторы стоически сносили Аркашины оскорбления и радостно смеялись над собой вместе со всеми после очередной Аркашиной выходки. Тиберий тоже реагировал на Аркашу доброжелательно, но в дискуссии с ним не вступал, считая это теперь ниже своего достоинства и лишь покачиванием головы давая понять, что сожалеет о столь дурном Аркашином воспитании, но ничего с ним поделать пока не может или не хочет.

— Ну что, брат Сентябрий, — приветствовал Аркаша Тиберия, отозванного из Германии для престолонаследования, — пора, брат, принимать принципат, становиться, понимаешь, принцепсом. Только не говори, что тебе этого не хочется.
— Ах, Аркаша, — возразил Тиберий, — ты — вундеркинд, свободный поэт, всегда парящий над схваткой, ты не знаешь, какое это чудовище — власть.
— Так сразись с этим чудищем и победи его, и верни нам республику, — предложил Аркаша, с любопытством глядя на названого брата.
— Чтобы вернуть нам республику, надо сначала стать императором, а императором я быть не хочу, как ты, Аркаша, уже, наверное, понял. Я солдат и счастлив только в бою, добывая для Родины очередную провинцию или подчиняя очередное непокорное племя.
— Тогда зачем ты припёрся в Рим — оставался б в Германии, — усмехнулся Аркаша. — Ведь ты давно уже всё для себя решил, ты даже окружил себе личной гвардией — тогда распусти что ли гвардию.
— Не могу, Аркаша, рад бы, да не имею права, — отвечал Тиберий, сокрушённо пожав плечами. — Ну представь себе: распускаю я гвардию, и тут же любой, да вот хоть ты, сможет лишить меня жизни. Да чёрт со мной: Тиберием больше, Тиберием меньше, но смута, которая наступит после этого, — она Рим погубит. Опять восстанут иллирийцы с паннонцами, а друг твой Арминий — так он вообще знает дорогу сюда не хуже своих болотных тропок.

«Кого же из двух сестёр мне хочется больше?» — таким вопросом мучился Аркаша. В итоге он понял, что Туснельду, сидевшую по правую руку от Арминия, ему хочется больше потому, что она — невеста и на данный момент недоступна, а Гризельду, сидевшую по левую руку, ему хочется больше потому, что она, наоборот, вполне даже доступна.
— Ну что ж, — тяжело вздохнул Аркаша, — придётся хотеть обеих.
Пока Аркаша разрывался от своих желаний на две половинки, правую и левую, хлебосольные херуски всё подливали ему мозельской бражки и подкладывали куски жареной кабанятины.
— Хорош! — сказал наконец Аркаша, вставая из-за стола. — Аркаша дозу знает!
— Аркаша, выпей ещё с нами! — кричали херуски. — Скушай с нами кабанчика!
— Не хочу кабанчика, хочу жениться, — упрямился Аркаша.
— На мне, на мне, — завизжали почти все бывшие за столом херусочки.

Через пять с небольшим лет, путешествуя по греческим островам, Аркаша не без задней мысли завернул галеру на Родос. Разыскать Тиберия, превратившегося за это время из триумфатора и спасителя нации в опального изгнанника, оказалось непросто.
— Мы с таким не знакомы, — отвечали одни островитяне, искривившимися лицами давая понять, что уязвлены в своих лучших чувствах.
— Как, неужели этот трус и предатель ещё жив? — как бы в недоумении спрашивали Аркашу другие островитяне.
— Только не на нашем острове! — заявляли ему третьи островитяне. — На нашем острове таких не водится.
На третьих Аркашино терпение лопнуло, и он разгромил пару аборигенских лавчонок, после чего был с почётом препровождён в центр острова, к последнему Тибериеву пристанищу. Увидев Аркашу с эскортом, Тиберий попытался забаррикадироваться в своей убогой лачужке, но Аркаша без труда плечом высадил его хлипкую дверь.
— К чему этот нелепый маскарад? — спросил Аркаша, вглядываясь в испуганное лицо одетого в крестьянского платье, постаревшего и подурневшего от невзгод Тиберия.
— Ты пришёл убить меня? — спросил Тиберий. — Я готов. Я давно ждал этого. Я был уверен, что пришлют тебя. И я рад, что это ты.
— Нет, ты не готов пока к смерти от моей руки, — возразил Аркаша, с сомнением оглядывая его сутулую фигуру. — От моей руки римлянин должен умирать с высоко поднятой головой.
— Смотри на меня! — сказал Тиберий, выйдя из лачуги и распрямившись. — Я сумею умереть, как подобает бывшему трибуну.
— В интересное время мы живём: всё-таки, первый год новой эры, — резко сменил тему Аркаша, выходя на лужайку вслед за Тиберием. — Как ты думаешь, прошлый год был минус первым или нулевым?

— Вы знаете, — продолжал Аркаша, — что в лесах живут херуски, амвроны и прочие семноны. Они поклоняются своему Вотану и отвергают дружескую руку Рима, протянутую им для защиты и покровительства. Вы понимаете, конечно, я и сам могу напасть на них вот хоть сейчас и разгромить в одиночку, и захватить все их земли. Но что я буду делать один с такой богатой добычей?
В это время в лоб ему ударил жёлудь, запущенный, очевидно, чьей-то недружеской рукой.
— Интересно было бы узнать, кто это сделал, — проворчал Аркаша, потирая лоб. — А тебе это было бы интересно? — обернулся он к Тиберию.
— Ещё как интересно, — отвечал Тиберий, потирая свой лоб из чувства солидарности с Аркашей.
— Тогда пошли кого-нибудь, пусть отыщут горе-стрелка, — предложил Аркаша.
Минут через пять к Аркаше подтащили рыжего германца лет двенадцати, обеими руками сжимавшего рогатку.

Зато когда Книлтоны, наконец, откланялись, Ганга буквально налетела на мужа.
— Ганга, ты ли это? — едва успел прохрипеть Аркаша. — Ладно, давай, подлей-ка масла в огонёк моих забродивших страстей.
— О, милый, как ты велик и прекрасен, — стенала Ганга, загнав Аркашу прямо на его рабочий стол. — Член твой — словно башня Останкинская, обращённая к звёздам. Грудь твоя — как сад, густой и тенистый, есть в этом саду и цветы, и травы, и кусты, и древа плодоносящие. Ноги твои крепки и стройны, словно мост между прошлым и будущим. Ягодицы твои упруги и гладки как нектарин и так же сочатся нектаром.
— Ещё, ещё говори! — требовал Аркаша.
— Скажи же и ты мне что-нибудь, милый, — попросила, наконец, Ганга. — Скажи мне обо мне — пусть неприятную, пусть страшную — но правду.
— Ганга, моя навек, моё, моё, всё это моё, всё это буйство плоти, пиршество для рук и глаза — моё! — высказал Аркаша всю правду, как он её понимал. — Ну как, тебе понравилось?
— Да, мне понравилось, — ответила Ганга, — потому что это — правда.
И в самом деле всё, что говорил или писал когда-либо Аркаша, было правдой, только правдой и ничем, кроме правды.

Да, моё майорство не доставляло мне тогда особых радостей, хотя и не причиняло излишних хлопот.
«Господи, а не помог бы ты Глюковке дослужиться до президента?» — мечтал я тогда.
Президент встретил меня вопросом: «Майором каких дел вы хотели бы стать?»
— Можно спросить и по-другому, — добавил Президент, заметив, что я не особо расположен к беседе. — Кем иностранных дел вы хотели бы быть?
— Ваше Высокоблагопревосходительство товарищ президент! — отвечал ему тогда я. — Всё, чего я хочу — это быть президентом.
Президент ласково потрепал меня за бантик, маскировавший Глюковкину лысину.
— Успеешь, дочка, — сказала эта зануда, — всему своё время. Каждый станет президентом в прописанный ему доктором срок.
«Убью тебя сейчас и займу твоё место — и будешь знать», — подумал я, но сказал другое:
— Но мне невтерпёж! Промедление невыносимо! Я хочу сегодня же появиться в телевизорах на фоне государственного флага.
— Сиё не можно — Богородица не велит! — прогнусавил Президент.
— Тьфу, — харкнул я, но промахнулся и согласился на майора иностранных дел.
Майорство моё было недолгим. Вскоре я был переведён в старшие майоры, затем в надмайоры, затем — в старшие надмайоры. Изредка в речах моих теперь проскальзывала иностранность.

— Хотел бы я встретить человека, который не узнал бы меня, — ворчал порою Аркаша.
Ворчал не зря, так как его можно было опознать уже по одной фигуре, которая была в два-три раза крупнее фигуры среднего писателя и в пять-шесть раз — среднего читателя. «Чем крупнее писатель, — объяснял Аркаша, — тем он крупнее». «И наоборот», — дополнял затем Аркаша своё объяснение.
И в каждом доме мог найти Аркаша стол и кров, и в каждом почти имел и жену, и брата.
— Я — вундеркинд земли русской, а вундеркиндом какой земли являетесь вы? — спрашивал обычно Аркаша знакомых и незнакомых.
Не получив вразумительного ответа, Аркаша сокрушённо вздыхал, качал головою, но вниманием собеседника не оставлял и разговора не прерывал.

Я подчинился. А что мне оставалось делать? Назвался куром — полезай во щи.
В любой из пар кто сверху — тот мужчина. Тот, кто снизу, становится его женщиной. На этот раз мужчиной был я.
— Возьми меня! Возьми меня силой! — кричала Пристипома, нервно ощупывая ватные клубки моих так называемых бицепсов.
— Я возьму тебя слабостью. Моей половой слабостью, — попытался я её успокоить.
— Это — изнасилование! — закричала она. — Люди! На помощь!
— Не надейся, дура. Ну кому ты нужна?
— Это — изнасилование, — прошептала она, — меня наконец-то насилуют! Помогите ему! Помогите же ему кто-нибудь совладать со мной!
— Да, это — изнасилование, — подтвердил я, — в гнусной форме. В форме равнобедренного эллипсиса.
— Это — изнасилование, — повторила она. — О, Боже! За что? За мою доброту?
— Вы ошибаетесь, — возразил я. — Вам померещилось. Перекреститесь.
— Ну давай же, давай, — потребовала она, — насилуй меня, как зверь — жестоко и страстно!