Цитаты из книги Из песка и пепла

– А говорил, придется снимать штаны! – фыркнула Ева, недовольная, что ее обдурили уже здесь.

– Хотел посмотреть, что ты скажешь. Ну, ты явно не дама.

– Дама! Просто я не из тех глупышек, которые падают в обморок при виде чьих-то подштанников.

– Нет у меня с ногой никаких проблем… Просто самой ноги нет.

Ева в ужасе втянула воздух. Отсутствующая нога была еще хуже, чем она успела себе навоображать.

– Можно посмотреть? – почти взмолилась она.

– Зачем? – неловко заерзал Анджело.

– Я в жизни не видела потерянную ногу!

– В том-то и трудность. Нельзя увидеть то, чего нет.

"Разве имеет значение, как именно мы молимся, если наши намерения чисты, а любовь к Нему побуждает нас любить друг друга, прощать и стремиться стать лучше?"

Любить, а потом потерять кого-то - намного хуже, чем не знать его вообще.

Жизнь похожа на длинные ноты: нельзя изменить ни высоту,ни силу,ни тембр. Она просто длится,и мы должны  подчинить ее,чтобы она не подчинила нас.

Ева давно подметила эту странность католического духовенства – объятие, никогда не получающее завершения. Оно заставляло ее чувствовать себя обманутой. Возможно, евреи по натуре своей были более открытыми, более склонными к физическому выражению симпатии. А может, это была специфическая черта Камилло и его семьи. Отец каждый день расцеловывал ее в щеки, словно они не виделись накануне. Каждый день – пока однажды не сел в поезд, ободряюще помахал на прощание и исчез навсегда.

. У папы были заготовки всех форм и размеров, так что каждая бутылка получалась уникальной, как и содержащееся в ней вино. Это был мощный коммерческий аргумент, и папа всегда настаивал, что вино из бутылок «Острики» вкуснее. «Форма важна, – говорил он обычно. – Многие этого не понимают, но поверь мне. Форма важна».

– Я еще не священник, – пробормотал Анджело. Это было глупостью, конечно. Он провел в семинарии девять лет. Девять. Сейчас шли последние месяцы его учебы. День рукоположения в сан был уже назначен.

– С таким же успехом обрученный мужчина мог бы сказать, что еще не женат.

Уроки сольфеджио стали пыткой для обоих. Его ненавидела Ева, его ненавидел дядя Феликс, а часть времени они еще и ненавидели друг Друга. Он заставлял ее делать то, что она презирала, и редко позволял то, что она любила. Только длинные ноты, гаммы и игра с листа – и так день за днем.

«Как можно договориться с людьми, которые хотят твоего полного уничтожения? Я не могу приноровиться к смерти!»

1938 год выдался для евреев кошмарным. 1939-й оказался еще хуже.

– Мой отец раньше верил в Италию. Дядя Августе верил даже в фашизм. Фабия верит в Папу, Сантино верит в труд, а ты веришь в церковь. Но знаешь, во что верю я, Анджело? Я верю в свою семью. В своего отца. В Сантино и Фабию. И в тебя тоже. Я верю в людей, которых люблю больше всего на свете. Пожалуй, любовь – единственное, во что я верю.

– Евреи редко выигрывали от революций.

– Евреи – чистокровные итальянцы, – говорил дядя Августо. – Синагоги в Италии появились раньше, чем церкви.

– Нет. Мы ходим в храм, но не очень часто. Папа говорит, чтобы Бог тебя услышал, необязательно идти в синагогу.

Я верю в людей, которых я люблю больше всего на свете. Пожалуй  любовь- единственное, во что я верю

Когда умеешь летать, бегать необязательно. Но теперь, когда война идет и в воздухе, а Муссолини издает эти безумные законы, я даже благодарен за свою хромоту. Благодарен, что мне не приходится сбрасывать бомбы и воевать за вещи, в которые я не верю.

...никакой трагедии в этом нет – если не делать из этого трагедию.

Любить, а потом потерять кого-то – намного хуже, чем не знать его вообще.