Цитаты из книги Oryx und Crake

Эти два одержимых гормонами кролика могли бы предаваться своим утехам в гараже, не тыкать Джимми носом во все это. Он был как человек-невидимка. Правда, больше ему никем быть и не хотелось.

Каждый из нас должен следовать тому пути, что лежит перед ним, говорит голос у него в голове, на этот раз мужской, какого-то фальшивого гуру; потому что каждый путь уникален, ищущего должна занимать не столько природа самого пути, сколько праведность, сила и терпение, что проявляет каждый из нас, сталкиваясь с...

Не семей даже думать об этом, - говорит он сам себе. Секс - как выпивка: не стоит о нем думать с утра пораньше.

Жизненные перспективы напоминали ему предложение - не непристойное, просто тягучее предложение с кучей лишних придаточных.

Он хотел быть самим собой, одиноким, неповторимым, самобытным и самодостаточным.

Очень важно, говорит книга у него в голове, игнорировать незначительные источники раздражения, избегать тщетного роптания и направить всю ментальную энергию на реальность данного мига и на задачи, которые она ставит. Наверное, прочел где-то. В его мозгу вряд ли бы родилось тщетное роптание — уж наверняка не само по себе.

Unguent, unctuous, sumptuous, voluptuous, salacious, lubricious, delicious, went the inside of Jimmy’s head. He sank down into the words, into the feelings.

Снежный человек вот-вот заплачет. Что им сказать? Никак не объяснить, что это за странные предметы. И чем они были. Но дети-то знают, что он скажет. Он всегда говорит одно и то же.

Ееее, поют мужчины. Жееее, вторят женщины. Что? Иже еси? Да быть такого не может!<...> — Снежный человек! Снежный человек! — Они касаются его кончиками пальцев. — Ты вернулся к нам! — Мы знали, что можем тебя позвать и ты услышишь нас и вернешься. Значит, не «иже еси», а «снежный».

Снежный человек придумывал на ходу. Он сознавал, какой из него получился невероятный пастырь. Чтобы Дети Коростеля не волновались, он старался выглядеть достойным и надежным, мудрым и добрым. Его спасала целая вечность притворства.

Я бы мог оставить их здесь. Просто бросить, и все. Пусть сами о себе заботятся. Это не мое дело. Но он не мог, ибо Дети Коростеля не его дело, но отныне — его ответственность. У них ведь больше никого нет. И у него больше никого, раз уж на то пошло.

Может, у него иммунитет к вирусу — если, конечно, Коростель не соврал, — к ярости больных людей у него иммунитета нет.

Мировой судья, в прямом смысле слова, думал Джимми, но кто дал ему право судить?

А что, если эта штука уже добралась до Компаунда? А что, если Орикс заразилась? Если она появится, он не сможет захлопнуть перед ней дверь. Не сможет, даже если она будет истекать кровью из всех пор.

Мазь, маслянистый, шикарно, чувственно, сладострастно, распутно, восхитительно, — пронеслось в голове у Джимми. Он тонул в словах и чувствах.

— А как же Коростель? — спросил он после того, как она впервые подцепила его на крючок, подсекла, вытащила на берег и оставила там задыхаться.

Дни и ночи Джимми превратились в сплошную пытку. Он мечтал прикоснуться к Орикс, преклоняться перед ней, открыть ее, как подарок в дорогой обертке, хоть он и подозревал, что внутри может быть что-то ужасное — ядовитая змея, бомба или смертельные споры. Не в самой Орикс, разумеется. В возникшей ситуации. Это табу, повторял он себе снова и снова.

Его будто резали тупым ножом. Найти и сразу потерять.

Если бы только рядом был слушатель, какие байки он смог бы поведать, какие стоны простонать. Жалобы влюбленного на свою любовь или что-то в этом духе. Есть из чего выбрать.

То, что Джимми сейчас увидит, это… нет, это словами не описать. Попросту говоря, это Коростелево дело жизни. Джимми нацепил уместно торжественную маску. И что же это будет? Несомненно, какая-нибудь очередная пищевая субстанция. Ливерное дерево, сосисочная лоза. Или шерстяной цуккини. Он мысленно приготовился.