Цитаты из книги Метро

Богу свойственна только одна любовь: он любит интересные истории. Сначала устроит заваруху, а потом смотрит, что из этого выйдет.

Никогда не рассуждай о праве сильного. Ты слишком слаб для этого.

Почувствовал то, что ты ещё, может, поймёшь, а может, и не поймёшь никогда: мы динозавры и доживаем последние свои дни...

Там ваша власть заканчивается. Начинается власть тьмы...

- Конечных много может быть. А пункт назначения у каждого только один. Вот его нужно найти. Назначение.

- Этой песне лет сто уже, если не стопятьдесят, - покачал головой Мельник. -  Её сначала для одной войны сочинили, потом под другую приспособили. Она тем и хороша, что пол любую войну приходит. Сколько человек будет жить , всегда будет мнить себя силой света,  а врага считать тьмой.
" И думать так будут по обе стороны фронта " , добавил про себя Артём.

Артём уже больше не чувствовал своего тела, плохо видел,  довольно скверно слышал и почти ничего не понимал. Он несколько раз пытался потерять сознание,  но его приводили в чувства ледяной водой и нашатырём. Наверное,  он был очень интересным собеседником.

Быть честным – худший способ соблазнить девушку.

Время — как ртуть: раздробишь его, а оно тут же срастётся, вновь обретёт свою целостность и неопределённость. Люди приручили его, посадили его на цепочку от своих карманных часов и секундомеров, и для тех, кто держит его на цепи, оно течёт одинаково. Но попробуй освободи его — и ты увидишь: для разных людей оно течёт по-разному, для кого-то медленно и тягуче, измерямое выкуренными сигаретами, вдохами и выдохами, для кого-то мчится, и измерить его можно только прожитыми жизнями.

Мужчина может лишь признать, что был не прав, и попросить прощения

Тут мать входит с кухни, а у нее в руках тарелка для меня с куриным супом. Лапша называлось. Она мне: что ты смотришь страсти всякие? Давай, я тебе мультики включу. А я ей: я лапшу не буду. Наверное, это я тот самый момент запомнил.

Спасибочки, бля

Потому что человек – ссыклив и тосклив. Легко решить, трудно решиться

Простить нельзя, а забыть можно. Все с собой договариваются. Люди меня редко, сталкер, удивляют. Человек просто устроен. Шестеренки в башке у всех одинаковые. Вот тут – желание жить получше, вот тут – страх, вот тут – чувство вины. А больше в человеке никаких шестеренок нет. Жадных соблазнять, бесстрашных виной морить, бессовестных запугивать

Помню телевизор. Помню, как в телевизоре – у нас здоровый такой был – показывают президента. И президент говорит: у нас нет другого выбора. Нас вынудили. Нас загнали в угол. Не нужно было нас в угол загонять. Так что я решил…

Правда всегда и проще, и жутче, чем люди могут придумать

открутишь вот краник со старческими откровениями, а у него еще резьбу сорвет.

Ак ты бы сама-то ему почаще давала… Мужики-то ведь они как котята… Тычутся, пока не найдут…

А человек сидел себе под землей, жил на станциях метро, и никуда умирать не собирался. Человеку много не надо. Человек любой крысе фору даст.

Конечно, если бы ядерная боеголовка ударила в Москву, был бы тут котлован, залитый стеклом. Но боеголовки все были перехвачены противоракетами высоко над городом; на землю дождем шли только их обломки – лучащиеся, но взорваться не умеющие. Поэтому Москва стояла почти целая, и даже похожая на себя прежнюю – как мумия похожа на живого царя. Руки на месте, ноги на месте; улыбка…