Цитаты из книги Der Fremde

Все было так естественно, так хорошо налажено, игра велась так сдержанно, что у меня возникло нелепое впечатление, будто я стал тут «своим человеком».

Походив, я взял старую газету, почитал ее.Вырезал для потехи объявление, рекламирующее слабительные соли «Крюшен», и наклеил его в старойтетрадке, куда собираю всякие забавные штуки из газет.

Я почувствовал, как это возмутило всех присутствующих, и в первый раз понял тогда, что я виноват.

Zrozumiałem wówczas, że człowiek, który przeżył tylko jeden, jedyny dzień, może bez trudu żyć sto lat w więzieniu. Miałby dosyć wspomnień, żeby się nie nudzić.

I były to jak gdyby cztery krótkie uderzenia, którymi zastukałem do wrót nieszczęścia.

Сегодня умерла мама. А может быть, вчера – не знаю. Я получил из богадельни телеграмму: «Мать скончалась. Похороны завтра. Искренне соболезнуем». Это ничего не говорит – может быть, вчера умерла.

– Неужели вы так любите эту землю? (...). Нет, я не могу этому поверить! Я убежден, что вам случалось желать вечной жизни. -(Священник).

- Приют для престарелых. Ведь если бы понадобилось доказывать пользу и высокое значение таких учреждений, то достаточно было бы сказать, что средства на них отпускает само государство. -(Адвокат).

Я быстро сказал, путаясь в словах и чувствуя, как я смешон, что все случилось из-за солнца.

– Да, я обвиняю этого человека в том, что он хоронил свою мать, будучи преступником в сердце своем! -(Прокурор).

Мой адвокат, потеряв терпение, (...) воскликнул: – Да что же это наконец! В чем обвиняют подсудимого? В том, что он похоронил мать, или в том, что он убил человека?

(...) на вопрос обо мне и о моей матери ответил, что мне больше не о чем было говорить с нею и поэтому я поместил маму в убежище для престарелых.

Его спросили, что он думает о моем преступлении (...): – По-моему, это несчастье. А что такое несчастье - известно. Перед ним все беззащитны. Так вот, по-моему, это несчастье!

Жара стала еще удушливее. И каким-то чудом уже у каждого присяжного, у прокурора, у моего адвоката и у некоторых журналистов появились соломенные веера.

Он спросил, тяжело ли мне было расстаться с ней (с мамой), я ответил, что ни мама, ни я уже ничего больше не ждали друг от друга – да, впрочем, и ни от кого другого – и что мы оба привыкли к новым условиям жизни.

Жара все усиливалась, и я видел, что присутствующие обмахиваются газетами.

Судебное разбирательство открылось в самый разгар лета, когда в небе сверкало солнце.

Солнечный свет как будто вздувался парусом за стеклами широкого окна.

Я снова увидел перед собой багровый песок, почувствовал, как солнце обжигает мне лоб.

И сразу же, без всяких переходов, спросил, любил ли я маму. Я ответил: – Да, как все.