Цитаты из книги Nightmare in Berlin

Иногда мелькала мысль: куда подевалась ненависть? Вот же они, те самые нацисты: это им я мечтал отомстить, это их злодеяния я клялся не забывать и не прощать. А я стою и не чувствую ничего, кроме омерзения, и больше всего мечтаю оказаться в кровати, и спать, спать, спать, забыться сном — и не возиться больше во всей этой грязи!

Нет, бытовая сторона дела его не очень удручала. Куда печальнее было осознавать, что, как и в минувшие двенадцать лет, зло торжествует, а мораль обесценивается на глазах. Неужели у этого народа нет никакого шанса зажить когда-нибудь по совести? У Долля часто возникало чувство, что под гнетом лишений соотечественники стали ещё более рьяными нацистами, чем прежде

Во время они были паиньками: отдавали на заклание сыновей и мужей и смиренно взваливали на себя их работу. Теперь они так же смиренно ждут и возделывают каждая свой клочок

Удивляться было нечему: в конечном итоге им (членам СС, нацистам) было совершенно все равно, кого обречь на гибель - русских или немцев. Они не чувствовали никакой общности со своим народом, хотя эта самая общность возводилась в один из основных принципов их партии. Из всего они хотели извлечь выгоду, на всем нажиться, и не важно, сколько тысяч людей придется загубить

После того, как наконец-то кончилась война, он долго мнил, что весь мир только и ждет, как бы протянуть ему руку помощи.

Он видел, как люди работают на улицах, и испытывал лишь недоумение: люди опять работают — зачем?.. Иногда он думал: это бывшие нацисты, они должны работать. А мы — мы ничего никому не должны, мы подождем, пока все само собой наладится...

Он немец, а значит, принадлежит к самому ненавистному, самому презренному народу на всём земном шаре! Этот народ стоит ниже, чем самое примитивное племя из африканской глуши, - ведь оно не принесло на этот земной шар столько разрушений, крови, слёз и горя, сколько принёс немецкий народ. Долль смирился с тем, что, вероятно, не доживёт до того дня, когда слово "немцы" очистится от скверны в глазах остального мира, что, возможно, его детям и внукам ещё придётся влачить бремя бесчестия отцов.

«Сирым и голым, им в удел оставалась лишь ложь, которую им всю жизнь вдалбливали как высочайшую правду и мудрость; они утратили права собственности на любовь и ненависть, на воспоминания, самоуважение и чувство собственного достоинства».

« С тех пор как закончилась война, я столько всего пережил, что ненависть к нацистам как-то сама собой угасла и переросла в ненависть ко всему человечеству. Нацисты больше для меня не существуют… »

Этих людей, которые сейчас идут со мной по улице, можно разделить на две группы: одни надеяться больше не могут, а другие — не смеют.

И тут опозоренный и обруганный Цахес все же раскрыл рот, в первый и единственный раз, и фраза, которую он произнес, была достойна настоящего национал-социалиста — она могла родиться только в мозгах члена партии: — Я бы выдал герру обер-бургомистру свой тайник, если бы он пообещал мне долю, пусть даже небольшую…