Цитаты из книги The Graveyard Book

— Я знаю, ты где-то тут! Вылезай и получи, что тебе причитается, наглый воришка!
Никт закрыл книгу.
— Я не воришка, Теккерей. Я просто взял ее почитать. Обещаю, что верну.
Теккерей заметил Никта за статуей Осириса.
— Я тебе не разрешал!
Никт вздохнул.
— Тут так мало книг! И вообще, я как раз добрался до интересного места. Он нашел отпечаток ноги. Чужой. Значит, на острове есть кто-то еще!
— Это моя книга, — упрямился Теккерей Порринджер. — Отдай!
Никт хотел было поспорить или хотя бы поторговаться, но заметил обиду на лице Теккерея и сжалился. Он спрыгнул с арки и протянул книгу владельцу.
— На!
Теккерей выхватил книгу и злобно на него уставился.
— Хочешь, почитаю тебе вслух? — предложил Никт. — Мне не трудно.
— Раз ты такой добрый, сунь свою тупую башку в кипящий котел! — заявил Теккерей и двинул ему кулаком в ухо.
Никту было больно, но по лицу Порринджера он понял, что тот ушиб руку не меньше.

— Да пропади ты пропадом! — донесся вопль с дорожки. — Пропади пропадом, лопни твои гляделки! Ну погоди, вот поймаю — а я тебя мигом поймаю! — и ты пожалеешь, что на свет родился!
Никт вздохнул, опустил книгу и высунулся из своего укрытия ровно настолько, чтобы увидеть топающего по скользкой дорожке Теккерея Порринджера (1720–1734, «сын вышеупомянутых»). Теккерей, для своих четырнадцати лет крупный и здоровый мальчик, умер, едва поступив в подмастерья к маляру. В качестве обряда посвящения ему вручили восемь медных пенни и велели не приходить без полугаллона полосатой краски для бело-красной вывески цирюльника. Пять часов Теккерей месил башмаками слякоть и подвергался насмешкам в каждой лавке, пока не сообразил, что над ним подшутили. От злости с ним случился апоплексический удар. Через неделю бедняга скончался, яростно тараща глаза на других учеников и на самого мастера Горробина (тот в бытность свою подмастерьем терпел куда большие издевательства и даже не понял, отчего малец так разволновался).
Умирая, Теккерей Порринджер сжимал в руках книгу про Робинзона Крузо — все свое имущество, не считая одежды да серебряного шестипенсовика с обрубленными краями. По просьбе матери его похоронили с этой книгой.

Пол Сингх сидел на подоконнике у раздевалки, запихнув руки глубоко в карманы, и думал мрачную думу. Он достал руку из кармана, разжал и посмотрел на горсть фунтовых монет. Покачал головой и снова зажал монеты в руке.
— Для Боба с Мо? — услышал он, подскочил от неожиданности, и деньги рассыпались.
Второй мальчик помог собрать монеты и отдал Полу. Мальчик был старше и кого-то Полу напоминал.
Пол спросил:
— Ты от них?
Второй мальчик покачал головой.
— Не-а. По-моему, они гады. — Он заколебался, но потом добавил: — Вообще-то я пришел дать тебе совет.
— Какой?
— Не отдавай им деньги.
— Тебе легко говорить!
— Потому что меня они не шантажируют? — Старший мальчик посмотрел на Пола, и тот пристыженно отвел глаза. — Тебя били и запугивали, пока ты не стащил для них компактдиск. Потом тебе пригрозили, что расскажут всё взрослым, если ты не будешь отдавать им свои карманные деньги. Что они сделали, сфотографировали тебя в магазине?
Пол кивнул.
— Откажись, и все. Не слушайся.
— Они меня убьют. Они сказали…
— А ты им скажи, что полиция и директор школы больше заинтересуются теми, кто заставляет младших таскать для них вещи и отдавать карманные деньги, чем мальчиком, которого они вынудили украсть диск. Скажи, что если тебя тронут хоть пальцем, ты сам позвонишь в полицию. Что ты все записал, и если тебя обидят, например, побьют, твои друзья сразу отошлют письмо директору и в полицию.
— Но… я не смогу!
— Тогда ты будешь отдавать им карманные деньги до конца учебы. И всегда будешь бояться.
Пол подумал.
— А может, лучше сразу рассказать полиции?
— Как хочешь.
— Сначала попробую сделать, как ты сказал! — улыбнулся мальчик — впервые за три недели.
Вот так Пол Сингх и объяснил Бобу Фартингу, почему тот не дождется от него денег. Пол ушел, а Боб Фартинг еще долго стоял молча, сжимая и разжимая кулаки. На следующий день к Бобу подошли еще пятеро одиннадцатилеток и потребовали, чтобы тот вернул деньги, отнятые у них в прошлом месяце, а не то они пойдут в полицию. Огорчению Боба Фартинга не было предела.

— Пляшем, пляшем макабрей, — вспомнил Никт. — А ты его танцевал? Какой он?
Опекун обратил к нему глаза, темные, как омуты.
— Не знаю. Мне многое известно, Никт, потому что я провел немало ночей в этом мире. Однако я не знаю, что значит танцевать макабрей. Для этого нужно быть или живым, или мертвым — а я ни то, ни другое.
Никт вздрогнул. Ему захотелось обнять опекуна, прошептать, что он его никогда не бросит, но обнять Сайлеса казалось не проще, чем поймать лунный луч, — не потому, что опекун бестелесный, а потому, что это было бы неправильно. Есть те, кого можно обнимать, — Сайлеса нельзя.

— Теперь уроки.
Стоял разгар лета, по-настоящему темнело не раньше полуночи. В теплых сумерках Никт — уроков в такое время у него не было — часами играл, исследовал уголки кладбища или забирался на деревья и ограды.
— Уроки? — переспросил он.
— Твой опекун хотел, чтобы я тебя учила.
— У меня есть учителя. Мисс Летиция Борроуз учит меня письму и чтению, мистер Пенниуорт преподает по собственной «Исчерпывающей образовательной методе для юных джентльменов, с приложением в пользу усопших». Я хожу на географию и много еще куда. Мне не нужны новые уроки.
— Так ты все знаешь, мальчик?! Шесть лет, и уже всезнайка!
— Я так не говорил.
Мисс Лупеску скрестила руки на груди.
— Расскажи мне про упырей.
Никт попытался вспомнить все, что за эти годы услышал о них от Сайлеса.
— Лучше держаться от них подальше.
— И это все? Почему подальше? Откуда они берутся? Куда уходят? Почему нельзя стоять возле упырьей двери? А, мальчик?
Никт пожимал плечами и мотал головой.