Цитаты из книги Пиковая дама

Стыдись, — сказала она, — разве женщины не имеют отечества? разве нет у них отцов, братьев, мужьёв? Разве кровь русская для нас чужда? Или ты полагаешь, что мы рождены для того только, чтоб нас на бале вертели в экосезах, а дома заставляли вышивать по канве собачек? Нет, я знаю, какое влияние женщина может иметь на мнение общественное, или даже на сердце хоть одного человека. Я не признаю уничижения, к которому присуждают нас.

Требовали от неё, чтоб она одета была, как и все, то есть как очень немногие.

Кто не проклинал станционных смотрителей, кто с ними не бранивался?

- Тише, молчать,- отвечал учитель чистым русским языком, - молчать или вы пропали. Я Дубровский.

Когда я в комнате моей 

Пишу, читаю без лампады, 

И ясны спящие громады 

Пустынных улиц, и светла 

Адмиралтейская игла, 

И, не пуская тьму ночную 

На золотые небеса, 

Одна заря сменить другую 

Спешит, дав ночи полчаса. 

Маша не обратила никакого внимания на молодого француза, воспитанная в аристократических предрассудках, учитель был для неё род слуги или мастерового, а слуга иль мастеровой не казался ей мужчиною.

Но шампанское явилось, разговор оживился, и все приняли в нем участие.

Он подошёл к зеркалу, обыкновенному прибежищу его праздности.

Ибрагим по своему обыкновению хотел заняться делом, но воображение его слишком было развлечено.

"Я не в состоянии жертвовать необходимым в надежде приобрести излишнее"

"Горек чужой хлеб и тяжелы ступени чужого дома"

И так он свой несчастный век 

Влачил, ни зверь ни человек, 

Ни то ни сё, ни житель света, 

Ни призрак мертвый...

Было бы корыто, а свиньи-то будут.

Клянусь – до утренней зари
Моих властителей желанья
Я сладострастно утомлю
И всеми тайнами лобзанья
И дивной негой утолю.
Но только утренней порфирой
Аврора вечная блеснет,
Клянусь – под смертною секирой
Глава счастливцев отпадет.

— Дубровский, ты труп! — От трупа слышу.

— Атанде! — Как вы смели мне сказать атанде? — Ваше превосходительство, я сказал атанде-с!

– Вот вам тема, — сказал ему Чарский: — поэт сам избирает предмет для своих песен; толпа не имеет права управлять его вдохновением.

Горек чужой хлеб, говорит Данте, и тяжелы ступени чужого крыльца.

Незваный гость хуже татарина.